tag:blogger.com,1999:blog-19845921423165847972009-11-13T14:21:01.765-06:00Блог Сергея Элькина.noreply@blogger.comBlogger101125tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-84380021150239235792009-11-13T06:07:00.001-06:002009-11-13T06:13:49.073-06:00Ванкарем Никифорович. Это имя хорошо известно читателям нашей газеты. Более пятнадцати лет на страницах “Рекламы” регулярно появляются его статьи, рецензии, интервью. Список его интересов поистине безграничен: литература, изобразительное искусство и музыка, драматургия и поэзия, театр, кино, телевидение... Ванкарем Валерьянович по-хорошему старомоден. Он не позволяет себе поверхностных суждений, а досконально разбирает анализируемое им произведение. В его театральных рецензиях вы всегда найдете содержательный разбор спектакля, глубокий анализ постановки, художественного оформления; в литературных рецензиях – профессиональный разбор стиля, композиции, языка автора; в статьях о творчестве художников – глубокое проникновение в мир изобразительного искусства. Работая в жанре интервью, он сознательно держится в тени, предоставляя слово своему герою.<br />Сколько их было за это время: репортажей, рецензий, эссе... Никифорович всю жизнь пишет о других и не любит говорить о себе, поэтому мне стоило большого труда уговорить его рассказать о своей жизни. Но вот уговоры позади, и в уютной квартире я слушаю его рассказ о бурной, насыщенной событиями, встречами, впечатлениями жизни. Признаюсь, кроме профессиональной задачи представить его нашим читателям, мне было интересно поговорить с ним о людях и событиях родного города. Ванкарем Валерьянович всю сознательную жизнь провел в Минске, так что то и дело в разговоре всплывали знакомые имена, даты, адреса... Мой папа учился в школе, директором которой был отец нашего героя – Валерьян Иванович Никифорович; я читал книги, которые редактировал Ванкарем Никифорович, я видел спектакли, над которыми он работал... При этом задача моя казалась почти невыполнимой: как в рамках одной статьи уместить его богатую биографию?! Не претендуя на полноту картины, выделю лишь некоторые интересные моменты.<br /><br /><strong><em>“Все нормально, вы живы?”</em></strong><br /><br />- <em>Вы были гуманитарием с детства?<br /></em>- Не только гуманитарием. В нашей школе работали прекрасные педагоги, и я интересовался разными предметами. Русский язык и литературу преподавала выдающийся педагог Раиса Григорьевна Барам. Многие минчане ее наверняка помнят. Она привила мне любовь к литературе и филологии. Но одновременно с литературой я увлекался физикой и математикой. Математику преподавал Антон Иванович Зенович, а физику – знаменитый Яков Борисович Мельцерзон. Его ученик – великий физик Жорес Алферов стал впоследствии лауреатом Нобелевской премии. В десятом классе я ходил в математический кружок одаренных школьников при университете и до последнего месяца думал, куда поступить: на математический или филологический. Но любовь к литературе победила. Перед самым окончанием университета начал работать редактором в отделе художественной литературы Госиздата БССР, редактировал книги многих вернувшихся репрессированных писателей и первые сборники ярких молодых авторов, таких, как Рыгор Бородулин, Геннадий Буравкин... Тогда я познакомился с одним из крупнейших белорусских поэтов Владимиром Дубовкой. Удивительный был человек! Он учился в Москве у Брюсова, в совершенстве знал английский язык, цитировал Шекспира. Он был арестован в 1930 году. Когда вернулся, привез переводы Сонетов Шекспира на белорусский язык. Я “загорелся” издать Сонеты отдельной книгой. Уговорил моего друга, начинающего тогда художника Бориса Заборова (Друг В.Никифоровича Борис Заборов – один из выдающихся современных художников. Учился в Минском художественном училище, Суриковском институте. В Минске работал книжным графиком. С 1980 года живет и работает в Париже. – Прим. автора.), и он выступил оформителем книги. А потом я готовил к изданию избранные стихи и поэмы В.Дубовки в двух томах. Автор жил в Москве – в Минске ему не дали квартиры. Когда вышли сигнальные экземпляры двухтомника, я выслал ему телеграмму. На следующее утро в шесть утра раздался звонок в дверь. На пороге стоит Дубовка: “Все нормально, вы живы?” Он думал, что после того, как выйдет его двухтомник, что-то случится с редактором. На дворе был уже 1965 год... Памятна встреча с Алесем Адамовичем. В 1958 году он пришел в издательство и попросил, чтобы мне дали прочесть написанный от руки, в тетрадках, роман о Великой Отечественной войне “Война под крышами”. Я написал редакторское заключение и стал готовить книгу к публикации. Позднее Адамович признался, что никогда в жизни не думал увидеть опубликованным этот роман, тем более с таким названием.<br />- <em>Какие белорусские писатели вам наиболее интересны?</em><br />- Я могу назвать Янку Купалу, Владимира Дубовку, Алеся Адамовича, Василя Быкова, Владимира Короткевича. Из более молодых – Рыгора Бородулина, Михася Стрельцова.<br />- <em>Как вы познакомились с Василем Быковым?<br /></em>- Мы с ним познакомились и подружились, когда я работал в издательстве. Я редактировал его книгу, переведенную на русский язык одним московским чиновником из Союза писателей. Книгу надо было переписывать заново, и я отправился в Гродно к Василю... В 1964 году мы с Заборовым гостили в доме Бородулиных в Ушачах на Витебщине, и Быков прошел пешком пятнадцать километров, чтобы встретиться с нами... А в мае 2002 года Рыгор устроил мне встречу с Быковым в Минске. Быков тогда на несколько дней приехал из Праги в Минск. Через год его не стало... Творчество Быкова – явление не только белорусской, но и мировой литературы. Я горжусь тем, что мне выпала честь переводить его произведения на русский язык. Быков писал только по-белорусски и присылал мне из Финляндии свои рассказы и притчи. Я перевел и прекрасную маленькую повесть Быкова “Желтый песочек”. В Москве недавно был издан сборник прозы Быкова. Половина произведений опубликована в переводах автора, половина – в моих переводах.<br /><br /><strong><em>“Горжусь орденом Кирилла и Мефодия”<br /></em></strong><br />- <em>Я знаю, у вас много друзей в Болгарии, и вы много переводили с болгарского языка. Как в вашей жизни появилась Болгария?<br /></em>- Болгарский язык я начал изучать в университете, и его знание пригодилось мне для работы в издательстве. Я переводил прозу с болгарского на белорусский, стали выходить книги в моих переводах; я ездил в Болгарию, несколько раз участвовал в семинарах переводчиков.<br />- <em>Вы были свободны в выборе произведений?<br /></em>- Что-то я предлагал сам, что-то мне поручали переводить. Я участвовал в составлении сборников “Антология болгарского рассказа” и “Антология болгарского юмора”. В Минске какое-то время жил и работал осетинский поэт Юрий Лакербай. Он писал по-осетински и по-русски и все уговаривал меня заняться переводами с осетинского. Он даже сочинил стихотворение, которое заканчивалось такими словами: “Болгария стотинками, Но гордый мой народ Заплатит осетинками Тебе за перевод”. (<em>Смеется.</em>) Давай, мол, изучай осетинский... Я горжусь тем, что был награжден болгарским орденом Кирилла и Мефодия. В Беларуси этот орден получили четыре человека: писатель Петрусь Бровка, поэт Нил Гилевич, переводивший болгарскую поэзию, историк Давид Мельцер и я.<br />- <em>А сегодня смогли бы поговорить по-болгарски?<br /></em>- Разбирам всичко, обаче трудно да говоря български без практиката. (<em>Смеется.</em>) Если бы побыть в этой среде, то я бы, возможно, восстановил язык... Кроме болгарского, я переводил по подстрочнику с грузинского языка, несколько раз ездил в Грузию, составил сборник рассказов грузинских писателей.<br />- <em>Вы попали в издательство в самое интересное время...</em><br />- Да, время было интересное. Начало и расцвет оттепели. В те годы я начал понемногу писать статьи, рецензии.<br />- <em>Театральные?<br /></em>- Нет, литературные. К театру я пришел значительно позже, когда работал на телевидении.<br /><br /><strong><em>“Безобразие, что вы там наговорили!”<br /></em></strong><br />- Почти восемнадцать лет – с 1965 по 1982 годы – я работал старшим редактором литературно-драматических программ Белорусского телевидения. Готовил творческие портреты, программы по изобразительному искусству, писал инсценировки, участвовал в создании телевизионных спектаклей в забытом сегодня жанре телевизионного театра. В 1970 году я ввел на телевидении новый цикл “В единой семье” о литературных и культурных связях Беларуси со всеми союзными и некоторыми автономными республиками. Мы тогда с режиссером и оператором объездили всю страну!.. В 1982 году в рамках серии “Творческие портреты” у меня состоялась беседа со Светланой Алексиевич. Я давно интересовался ее творчеством и по просьбе Валерия Раевского, главного режиссера Национального академического театра имени Янки Купалы, делал инсценировку по ее книге “У войны не женское лицо”. В ходе нашей беседы в прямом эфире Алексиевич стала рассказывать о работе над своей новой книгой “Цинковые мальчики”. Через несколько дней меня вызвало начальство и сказало, что я должен написать заявление об уходе. Такой приказ поступил из ЦК. Мол, “безобразие, что вы там наговорили”!<br />- <em>Разве в самые застойные годы на Белорусском телевидении был возможен прямой эфир?<br /></em>- Предварительно надо было сдать план программы. А в этой передаче никто не ожидал, что Алексиевич начнет рассказывать о книге на тему войны в Афганистане. Так что с телевидения я ушел не по своей воле.<br /><br /><strong><em>“Один шпион на две разведки?”<br /></em></strong><br />- Несколько месяцев я был без работы, но так получилось, что в тот год при киностудии “Беларусьфильм” возник Театр-студия киноактера. Режиссером театра стал бывший долгое время в опале Борис Луценко (<em>Борис Луценко - главный режиссер Русского драматического театра, еще одна ключевая фигура в белорусском театре последней трети XX века. – Прим. автора.</em>). Он пригласил меня в этот театр, и я начал работать завлитом.<br />- <em>Думали ли вы когда-нибудь о таком повороте в вашей биографии?<br /></em>- Нет, конечно. Театр я любил с детства, но о работе завлита даже не думал. Итак, я стал работать завлитом в Театре-студии киноактера. В это время главный режиссер Купаловского театра Валерий Раевский и директор театра Иван Вашкевич начали пробивать в ЦК разрешение взять меня к ним завлитом. Оказывается, должность завлита в Национальном театре являлась номенклатурой ЦК. Наконец, в конце 1984 года – начале 1985 года им удалось этого добиться, и я перешел в Купаловский театр. А примерно в 1988 году Борис Луценко, который к тому времени был главным режиссером в Русском театре, пригласил меня к себе. В Министерстве культуры поднялся большой шум. Замминистра кричал: “Как это может быть? Один шпион на две разведки?” А режиссеры в ответ говорили, что в одном театре играют на русском языке, в другом – на белорусском. Так на пять лет я оказался завлитом в двух театрах.<br />- <em>В двух крупнейших театрах республики, которые всегда были конкурентами?!<br /></em>- Театры были конкурентами, а главные режиссеры дружили между собой.<br />- <em>Я никогда не брал интервью у завлита. Расскажите, пожалуйста, что это за должность такая, без которой не обходится ни один театр?<br /></em>- Главная обязанность завлита - следить за репертуарной политикой театра. Завлит должен быть в курсе новинок драматургии, предлагать главному режиссеру пьесы, достойные постановки. Но у Национального театра имеется и своя специфика. В обязанности завлита входит следить за качеством перевода и правильным произношением белорусского языка. Иногда приходилось вести редакторскую работу с оригинальными произведениями... Завлит должен знать современную литературу, но при этом не пропустить прозаические сочинения, которые могут быть инсценированы.<br /><br /><strong><em>“Ладно, ставьте!”<br /></em></strong><br />Один из самых ярких спектаклей Купаловского театра - “Поминальная молитва” по пьесе Григория Горина. Спектакль до сих пор с постоянным аншлагом идет на сцене театра. В одной из своих статей Ванкарем Никифорович рассказывает, как приехал в Москву и выпросил у машинистки ВТО новую пьесу Горина. На первой странице сверху было написано: “Право первой постановки принадлежит Театру имени Ленинского комсомола в Москве. Григорий Горин”. Вернувшись в Минск, он показал “Поминальную молитву” Раевскому и убедил его ставить пьесу в театре. Перевод на белорусский язык заказали хорошему поэту и переводчику Владимиру Некляеву. Но ведь есть право первой постановки! И тогда стали звонить Горину. “Поначалу он был категорически против. Я позвонил ему еще раз, доказывая, что мы будем играть спектакль на белорусском языке и никакой конкуренции ленкомовцам не составим. И только во время третьего звонка (наверно, после разговора с Захаровым) Горин сказал: “Ладно, ставьте”.<br />Премьера спектакля по пьесе Григория Горина “Поминальная молитва” состоялась в Купаловском театре 21 мая 1989 года. Успех спектакля был совершенно ошеломляющим. После гастролей Купаловского театра в Киеве Национальный театр Украины имени Ивана Франко тоже проявил интерес к этой пьесе, и появился еще один, киевский вариант “Поминальной молитвы” с Богданом Ступкой в главной роли.<br /><br />- <em>Какие спектакли были для вас самыми памятными, дорогими?</em><br />- Вспоминать можно долго: “Рядовые” Дударева в постановке Раевского, “Дракон” Шварца в постановке Пинигина... В те годы я продолжал заниматься переводами, перевел для театра пьесу Валерия Петрова “Театр – любовь моя”. Спектакль по пьесе Леды Милевой “Когда куклы не спят” в моем переводе некоторое время шел на сцене Купаловского театра, а потом был поставлен Борисом Носовским в Витебском драматическом театре. Успех там был просто грандиозный. Для Русского театра я сделал инсценировку “Амфитрион” по мотивам пьес Плавта, Мольера, Клейста, Жироду и Хакса. Спектакль долгое время оставался в репертуаре театра. <br />- <em>Вы работали в театре в самое интересное время. Еще не пришел к власти Лукашенко, еще вся Беларусь бурлит, еще можно поднимать острые темы, еще можно бело-красно-белый флаг повесить на сцене (Это происходило в финале спектакля “Тутэйшыя” по пьесе Янки Купалы. – Прим. автора.)...<br /></em>- Поначалу все это было не так легко. До распада СССР тоталитарная власть жестко и твердо исполняла свою функцию. Классический пример – запрет имени Марка Шагала в Беларуси. Этот запрет действовал до 1991 года.<br /><br /><strong><em>“Окна Америки”</em></strong><br /><br />- Начиная с работы в издательстве, я интересовался изобразительным искусством, писал статьи и рецензии, дружил со многими художниками. Позже, работая в театре, включился в кампанию по реабилитации Шагала: ездил в Витебск на Шагаловские чтения. Когда приехал в Чикаго, на второй день мы с женой Зоей пошли в Арт-институт смотреть витраж Шагала “Окна Америки”. Он произвел на нас колоссальное впечатление. Присутствие Шагала в Чикаго усилило мой интерес к художественному миру. Я опубликовал в журнале “Мастацтва Беларусi” статью о прекрасном художнике Хаиме Сутине. Это была одна из первых публикаций о Сутине в Беларуси. Заинтересовался художниками, которые приехали в Чикаго. Как они находили себя на новом месте? Что они делали? Одним из первых стал удивительный белорусский живописец, ученик Шагала Хаим Лившиц. Его многие картины здесь в Чикаго, но они нигде, к сожалению, не выставляются... Живопись всегда остается в поле моего зрения.<br />- <em>Добавлю: как и театр. Как вам удается после такого количества увиденного не потерять интереса к театру? Театр способен вас еще чем-нибудь удивить?<br /></em>- Конечно, способен, и удивляет. В свое время, например, нас с Зоей потряс спектакль “Шинель” по повести Гоголя в театре “Lifeline”. Удивительное прочтение классики!<br />- <em>Что-то кардинально новое появилось в театре за последнее время, или это все – перепевы старого, того, с чем вы встречались раньше?<br /></em>- Я думаю, что основа театра осталась без изменений. Меняются только акценты, интонации. Новые веяния в театре связаны с поиском новых форм, и, мне кажется, это не всегда убедительно. Новые спектакли Коляды, Сигарева интересны, но спорны. Будущее театра в его прошлом.<br />- <em>То есть будущее все-таки за психологическим театром?</em><br />- Конечно. Театр – актерское искусство, искусство перевоплощения. За таким театром будущее.<br /><br /><strong><em>“Однажды я разнимал дерущихся Петросяна и Аксенова”<br /></em></strong><br />- <em>Я знаю, кроме искусства и литературы вы еще очень любите шахматы.<br /></em>- Шахматы – мое увлечение с детства. Когда-то играл неплохо...<br />Ванкарем Никифорович достает с полки книгу международного гроссмейстера Сокольского “Шахматная партия в ее развитии” и продолжает:<br />- Некоторые дебюты Сокольский разбирает подробно, а некоторые – на примерах отдельных партий. Свой дебют (дебют Сокольского) он рассматривает на примере партии Никифорович – Ной. Полуфинал первенства Минска, 1963 год.<br />Когда я спросил Ванкарема Валерьяновича о любимом шахматисте, я думал, что он первым назовет Михаила Таля. Однако его ответ был другим:<br />- Я всегда любил Фишера.<br />- <em>А в защите вам скучно, правда? Ничью в начале игры, как Петросян, не предлагаете...<br /></em>- Однажды я разнимал дерущихся Петросяна и Аксенова.<br />- <em>Интересно. Можно об этом поподробнее?<br /></em>- Дело было так. Мы с белорусским поэтом Михасем Стрельцовым отдыхали в Доме творчества в Коктебеле. В это же время там жили экс-чемпион мира по шахматам Тигран Петросян и молодой Василий Аксенов. И вот как-то мы все играли в пинг-понг. Смотрю, рядом Аксенов с Петросяном разругались. Да так, что Аксенов не просто бросил ракетку в Петросяна, а подскочил к нему и готов был его стукнуть. Я бросился на защиту, а теперь со смехом вспоминаю, как разнимал Аксенова с Петросяном...<br /><br />Сегодня Ванкарем Никифорович продолжает играть в шахматы, регулярно участвуя вместе с внуком Александром в турнирах, организуемых Леонидом Бондарем и Тамарой Головей. Вскоре после приезда в Чикаго мне довелось поиграть с ним в десятиминутный блиц, и я был поражен быстротой реакции, нестандартными решениями и острыми комбинациями, которые он обрушил на меня. Я проиграл ему всухую и теперь тренируюсь, мечтая о реванше.<br /><br /><strong><em>“Всему миру - свой дар...”</em></strong><br /><br />Ванкарем Никифорович занимается журналистикой в разных направлениях. Его интересуют люди, которым удалось проявить себя не только в искусстве и литературе. Он написал статьи о директоре одного из заводов в Чикаго, о физиках, работающих в лаборатории Ферми в Батавии, о бывшем президенте Института репродуктивной генетики Юрии Верлинском.<br />Никифорович уделяет большое внимание и поддерживает постоянные контакты с белорусской диаспорой. Он был составителем и автором предисловия сборника драматургии белорусской эмиграции “Урачыстасць у садзе”, который вышел в прошлом году в Минске.<br /><br />В конце нашей беседы Ванкарем Валерьянович сказал:<br />- В издательстве, на телевидении, в театре одним из определяющих для меня было внутреннее чувство протеста против хорошо знакомого, неумирающего великодержавия, которое проявлялось в оценках литературы и искусства. В переводах с болгарского и грузинского языков мне хотелось показать то, что Максим Богданович определял как “всему миру - свой дар”. После эмиграции я полемизировал со Львом Анненским, который говорил, что Шолом-Алейхем так и остался еврейским писателем, писавшим для своего народа, и поэтому у него “не было шансов подняться над местечковым уровнем”. Я все время был с этим НЕ согласен. Считаю, что все самое яркое и талантливое в национальных литературах поднимается до мирового, вселенского, общечеловеческого уровня. Убежден, что великая литература, великое искусство создается всеми нациями, и каждый народ вносит свой вклад в общее дело. Поэтому мы должны внимательно относиться к культуре каждого народа. <br /><br />15 ноября 2009 года Ванкарему Никифоровичу исполняется 75 лет. Не веришь календарной дате, ибо внушительный возраст юбиляра никак не соответствует его юношескому задору, неравнодушию, искреннему азарту первооткрывателя... Он все так же, как сорок лет назад, глотает книги, посещает выставки, театры, следит за культурной и общественной жизнью.<br />Все годы моего сотрудничества с “Рекламой” Ванкарем Валерьянович оказывал и продолжает оказывать мне большую помощь в работе, дает ценные советы и рекомендации. И когда в очередной раз от него раздастся телефонный звонок, я знаю, что он расскажет о новой выставке или спектакле, на которые непременно нужно сходить, о новом фильме, который надо обязательно посмотреть. Ему интересна жизнь во всех ее проявлениях – редкое качество, достойное подражания.<br />С Днем рождения, дорогой Ванкарем Валерьянович! Здоровья вам, удачи и новых интересных публикаций!<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-8438002115023923579?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com1tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-4408873660328142472009-10-25T14:39:00.002-05:002009-10-25T14:48:36.791-05:00На только что закончившемся 45-м Чикагском международном кинофестивале фильм блистательного российского режиссера Валерия Тодоровского “Стиляги” (по версии премии “Ники” - лучший фильм России 2008 года) получил премию “Серебряная медаль” за лучшую работу художника с формулировкой: “За яркий образный показ нового поколения в условиях советской темноты”. Это не первая награда Тодоровского в Чикаго. В 1992 году одного из главных призов киносмотра был удостоен фильм “Любовь”. Тогда картину показали в конкурсной программе без участия режиссера. В этом году, к общей радости многочисленных любителей кино, Валерий Тодоровский приехал в Чикаго и лично представлял “Стиляг”. Еще задолго до начала фестиваля на все три сеанса были проданы билеты, и возле названия фильма появилась надпись “Sold out”. По многочисленным просьбам в последний день фестиваля был организован дополнительный показ картины, и снова зал не смог вместить всех желающих.<br />В первый день показа “Стиляг” я встретился с Валерием Петровичем, и он любезно согласился ответить на вопросы о своей последней картине и не только о ней.<br /><br />- <em>Не спрашиваю, трудно ли снимать музыкальное кино, потому что вы ответили на этот вопрос в программе Ксении Лариной на “Эхе Москвы”. Вы сказали: “Легче взорвать три вертолета, чем снять один танец”...<br /></em>- Это вопрос, на который можно ответить либо одним словом, либо говорить три часа. Если одним словом, то - трудно. Трудно, но интересно.<br />- <em>На следующий вопрос вы наверняка тоже отвечали многократно, но тем не менее спрошу еще раз. Почему вы решили обратиться к музыкальному жанру?<br /></em>- Мне интересно делать то, чего я еще не делал. Я люблю смотреть мюзиклы и со времен студенчества во ВГИКе мечтал снять такое кино. Надо было, чтобы прошло время, сложился сюжет, написался сценарий, придумалась музыкальная, хореографическая часть, в конце концов нашлись деньги... Когда все это получилось, я начал снимать фильм.<br />- <em>Почему вы решили поменять название? Мне кажется, первоначальная идея с названием “Буги на костях” была интереснее.<br /></em>- Я не решал поменять название – за меня это сделали прокатчики фильма. Проведя опросы, они обнаружили, что сегодняшний зритель не знает, что такое “Буги на костях”, новое поколение ничего не знает про музыку на рентгеновских снимках. Меня попросили сделать название простым, коротким и ясным. Если даже кто-то не знает, кто такие стиляги, это слово легко запоминается.<br />- <em>А Москву пятидесятых вы нашли в Минске?<br /></em>- Кое-что мы снимали в Москве, какие-то старые дворики - в Питере, но большую часть сцен мы нашли в Минске. Москва пятидесятых в Минске сохранилась больше, чем в самой Москве. Проспект Скорины в Минске (<em>Валерий Тодоровский называет проспект Независимости привычным минчанам именем. – Прим. автора.</em>) удивительно похож на улицу Горького того времени. Я благодарен властям города и республики за разрешение на съемки. В какой-то день нам надо было пустить большую массовку и старинные автомобили, и мы среди бела дня на два часа перекрыли проспект.<br />- <em>Представляю, как повезло в тот день минчанам, случайно оказавшимся на месте съемок.<br /></em>- Зато тем, кто стоял в этот момент “в пробке”, не повезло...<br /><br /><em>Отступление первое. Интересные факты о фильме “Стиляги”. </em>Тодоровский нашел Бродвей в Минске на проспекте Независимости. Именно там находится банковское здание, похожее на те, что стоят в начале Тверской (бывшая улица Горького, московский Бродвей). Известный каждому минчанину ГУМ превратился в “Коктейль-холл”. Минские съемки проходили также возле Художественного музея, в ремонтной мастерской при воинской части, на Московском кладбище. Все три павильона “Беларусьфильма” были заняты декорациями магазина одежды, парикмахерской, комиссионкой, московской коммуналкой. Киношники из Москвы скупали у минчан чулки, подтяжки, платья, халаты, лампы и книги пятидесятых. В одном эпизоде засветился первый минский троллейбус. Правда, когда музейный экспонат везли на съемочную площадку, его чуть повредили - сорвалась сцепка. Пришлось поработать реставраторам.<br />В картине задействованы около пятидесяти легковых и грузовых автомобилей: ГАЗы, ЗИСы, “Победы”... Машину семьи Фреда, американский автомобиль “Hudson Custom Eight Convertible Coupe”, когда-то принадлежавший Чкалову, специально для съемок привезли из Москвы.<br /><br />- <em>Актриса Оксана Акиньшина (она играет в фильме роль Полины-Пользы) рассказывала, что как-то в перерыве между съемками они всей разряженной компанией – пышные юбки, бабетты, коки – забежали в магазин рядом с “Беларусьфильмом”. Стали в очередь, а сами продолжали хохотать над чем-то. И тут услышали от какой-то грозной тетеньки: “В этой очереди стоят приличные люди!” Так что получается, история повторяется, и в начале XXI века большинство по-прежнему агрессивно относится к тем, кто не так одет, кто слушает не ту музыку..?<br /></em>- История не меняется. Дело не в носках и не в прическах. Носки и прически – это аксессуары. Самое главное – это мысли. Как только ты начинаешь думать, видеть мир по-другому, высказывать свои мысли, вот тут толпа и говорит тебе: “Стоп”.<br />- <em>Ваш фильм можно трактовать как историю инакомыслия.<br /></em>- В каком-то смысле, да. Я на это и рассчитываю. Просто стиляги в пятидесятые годы были квинтэссенцией свободы. В закрытой стране, в которой было заранее известно все – как выглядеть, как одеваться, что думать и что говорить, - люди пошли на то, чтобы стать другими, реально рискуя своей жизнью. Понимаете, в экстремальных условиях человек может пойти в атаку и закрыть собой пулемет, но в обыденной жизни бывает очень тяжело высказать мнение, отличное от мнения большинства. На тебя обрушивается власть, толпа, и в одну минуту ты становишься изгоем. Во все времена были люди, которые шагали в ногу, строем, а были те, кто пытался идти другим путем. Мне кажется, “Стиляги” - фильм не столько о конкретных стилягах, сколько о людях, которые хотят быть независимыми и идут против течения. Надеть зеленые носки – это мелочь, но за этим стоит желание человека быть другим, не как все.<br />- <em>Вы с такой любовью показали стиляг, что, кажется, живи вы в том времени, вы были бы рядом с Фредом и Бетси. Как вы думаете?<br /></em>- Не знаю, где и с кем я бы оказался в том времени, но я оказался с ними сегодня.<br /><br /><em>Отступление второе. Интересные факты о фильме “Стиляги”.</em> В картине использованы композиции групп “Машина времени”, “Кино”, “Зоопарк”, “Наутилус Помпилиус”, “Ноль”, “Браво”, “Колибри”, “Чайф”, “Бригада С” периода семидесятых-восьмидесятых годов. При этом для большинства песен частично или полностью переписаны тексты и изменены аранжировки. Аранжировки сделаны композитором Константином Меладзе. Автор новых текстов - креативный директор рекламного агентства Ольга Ципенюк. <br /><br />- <em>Валерий Петрович, вы - дитя шестидесятников. Я представляю, в какой атмосфере вы воспитывались: поэзия, литература, диссидентские разговоры на кухнях, антисоветские анекдоты, Галич, Окуджава… Все это было, или то, что я говорю, - это скорее миф о шестидесятниках?<br /></em>- Все это, конечно, было. Так жили мои родители, и так жила интеллигенция, которая родилась во время оттепели. Я был маленьким, но я хорошо помню те разговоры, Окуджаву на кухне, Высоцкого, помню записи Галича, которые все тогда слушали, анекдоты. Да, все так и было, и я, безусловно, продукт своих родителей, своего времени, тех людей, которые окружали меня с детства. При этом я - продукт новой эпохи.<br />- <em>Почему вы не пошли на режиссерский, а выбрали сценарный факультет ВГИКа?<br /></em>- Потому что меня на режиссерский не приняли. Я сделал попытку туда поступить, провалился и дальше повел себя, как мне кажется, очень мудро. Я не стал упорствовать и пошел на сценарный факультет. Меня взяли, и я провел там пять фантастических лет, которые отложили на меня огромный отпечаток. Мне кажется, я там действительно чему-то научился. Я не имею в виду сценарии – я научился мыслить драматургически. Мне это потом помогло. Монтируешь ли ты фильм или записываешь музыку в студии – это все равно драматургия. Ты должен придумать некое развитие истории с ее пиками, провалами, драматическим напряжением. Мне кажется, мне это дали во ВГИКе, и за это я очень благодарен своим учителям. Конечно, было очень “круто” учиться на режиссерском. Это было модно, и девушки-актрисы больше всех любили режиссеров. А сценарный факультет был тихий, немодный, нетусовочный. Сценаристы должны были каждую пятницу прийти на первую пару к девяти утра и положить на стол написанное: сценарий, этюд, пьесу. Это очень дисциплинировало. Иногда тексты писались, естественно, в ночь накануне, но обязанность писать каждую неделю не давала расслабиться. Написанное читалось и обсуждалось на занятиях. Попадало всем, но такого рода занятия держали нас в рабочем и творческом тонусе.<br />- <em>За двадцать лет работы режиссером вы сняли восемь фильмов. Не так много...<br /></em>- Ну почему? Получается, примерно один фильм в два – два с половиной года. Были перерывы побольше, были – поменьше. Это совершенно нормально. Огромное количество режиссеров, которые снимают раз в пять лет, раз в десять лет...<br />- <em>Я ожидал ответа, что это происходит потому, что вы еще и сценарист, и продюсер...<br /></em>- Ответственным сценаристом я уже не являюсь, потому что давно веду образ жизни, который не позволяет писать. У меня нет возможности выключить телефон и уехать хотя бы на три недели из Москвы. Я себе это позволить не могу. Я не могу назвать себя тем, кого в Америке называют “writer”. Да, я занимаюсь продюсерством, но я никогда не отказывался от собственных фильмов ради того, чтобы быть продюсером. Я всегда занимался продюсерством параллельно. Например, я только-только пришел на канал “Россия”, у меня был настоящий завал работы, но когда Гена Островский показал мне сценарий “Любовника”, я понял, что хочу это снять. Я пришел к начальству и сказал, что буду снимать кино. Начальство ничего не смогло сделать и даже помогло. Так что одно к другому не имеет никакого отношения.<br />- <em>Опишите, пожалуйста, обычный съемочный день Тодоровского-режиссера.<br /></em>- У всех режиссеров это выглядит одинаково. Представьте себе подводника, севшего на подводную лодку и уплывшего в плавание. Так вот, съемочный период – это погружение на три месяца. В случае со “Стилягами”, на пять месяцев. Мне непонятно, когда человека, снимающего фильм, я встречаю где-то на премьере. Это счастливый человек. У меня так не получается. У меня всегда происходит полное погружение. Утром перечитываешь сцену, потом едешь на съемку, проводишь там двенадцать-четырнадцать часов, возвращаешься домой в мертвом состоянии и начинаешь думать о завтрашнем дне.<br />- <em>А завтра все повторяется.<br /></em>- А завтра все повторяется. Ты не знаешь, что происходит в мире, не очень интересно узнавать новости, ты живешь только картиной. Так проживается весь съемочный период.<br />- <em>Поколение шестидесятников было мощным поколением. Что ни имя, то лидер: Хуциев, Герман, Петр Тодоровский...<br /></em>- Лидерство – весьма условная вещь. Вы считаете, что лидерами были Герман и Хуциев, а многие люди назовут Климова и Шепитько, Памфилова и Муратову.<br />- <em>Но тем не менее фильм “Застава Ильича”, наверно, выразил идеи поколения, не так ли? А сегодня кто выражает идеи нового поколения?<br /></em>- Мне трудно судить. Я не считаю, что в наше время есть лидеры. Со временем все меняется. Фильмы, которые становились бешено успешными и популярными, по прошествии времени вдруг куда-то исчезали и о них забывали, а фильмы тихие и незаметные через какое-то время всплывали, и выяснялось, что именно они и есть культовые. Кино быстро стареет, и в этот момент трудно определить, кто есть кто. Распределение режиссеров по рангу – этот лидер, этот не лидер – почти всегда ложно. Нет лидера.<br />- <em>С кем вам интереснее работать – с представителями старшего поколения или с молодыми актерами?<br /></em>- Это два очень разных кайфа. Конечно, колоссальное удовольствие работать с такими не просто мастерами, но временами гениальными актерами, как Гармаш, Янковский, Розанова, Ярмольник. Такого кайфа с молодыми актерами нет. Но есть другое: у тебя на глазах человек учится и обретает мастерство. Наблюдать за этим - тоже удовольствие.<br />- <em>Вы не только наблюдаете – вы открываете будущих кинозвезд. Вы открыли и Евгения Миронова, и Владимира Машкова, и Чулпан Хаматову...<br /></em>- Я бы назвал это просто любовью к молодым артистам.<br />- <em>Валерий Петрович, сегодня в России говорят о восьмидесятых-девяностых годах XX века с каким-то уничижительно-презрительным оттенком. Появилось даже новое выражение “лихие девяностые”. Мне кажется, это обидно и ужасно несправедливо. Здесь есть какая-то чудовищная подмена понятий. Золотые годы настоящей свободы превращаются в года “лихие”. Что вам вспоминается сегодня о том времени?<br /></em>- Это не мода – так называть то время. Это - спущенная сверху идеология власти. Сейчас стало правильным и политкорректным ругать девяностые годы. Я должен сказать, что те годы были действительно лихими. Это правда. Но это было фантастическое, уникальное время для России – время грандиозной свободы. Это была, наверно, самая свободная страна в мире. Безусловно, эта свобода граничила с хаосом, и бардака было много. Но его много и сейчас. Когда мои знакомые в девяностые годы уезжали из страны, то у меня было ощущение, что в то время нельзя было этого делать. Именно в тот момент у нас на глазах строилась новая страна. Самое лучшее, что происходит в России сейчас, было заложено тогда.<br /><br />Мы говорили с Валерием Тодоровским еще о многом другом: о сегодняшней Москве, о ситуации в России, о власти и обществе, о новом российском кино, телевидении, расколе в Союзе кинематографистов... На меня огромное впечатление произвела открытость режиссера, его доброжелательность, готовность к разговору на самые разные темы. Идя по стопам своего отца, Валерий Петрович Тодоровский не прислуживает власти, не вступает ни в какие партии, не идет на компромиссы с совестью. Он просто честно делает свое дело, предан Искусству и создает особое, неповторимое Кино. Удачи вам, Валерий Петрович! Новых картин, встреч, впечатлений! Не забывайте Чикаго – вас здесь любят и ждут.<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-440887366032814247?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com1tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-12581280879924032292009-10-08T20:45:00.001-05:002009-10-08T20:50:05.080-05:00“Самый великолепный американский оркестр... Выдающийся концерт... Вечер, который запомнится надолго”, - провозглашает лондонская “Telegraph”. Ей вторит “Berliner Morgenpost“: “Оркестр играет с тем совершенством, которого ожидаешь от лучшего американского оркестра”. Парижская “Le Figaro” объявляет: “Из всей большой пятерки американских оркестров Чикагский симфонический - самый загадочный. В нем выделяется блестящий звук самой мощной секции духовых инструментов в мире”. Это лишь три цитаты из восторженных рецензий ведущих музыкальных критиков, написанных по следам очередного европейского турне Чикагского симфонического оркестра. За тринадцать дней (с 11 по 24 сентября) оркестр, руководимый главным дирижером Бернардом Хайтинком, покорил концертные залы Берлина, Вены, Парижа, Лондона, с огромным успехом выступил на музыкальном фестивале в Люцерне. В Чикаго оркестр вернулся в конце сентября, а уже 3 октября в Симфоническом центре состоялось торжественное открытие нового, сто девятнадцатого сезона. О прошлом, настоящем и будущем оркестра, о старинной и современной музыке, о нынешнем главном дирижере и будущем музыкальном руководителе, о новых сольных концертах и планах на новый сезон я беседую с концертмейстером группы гобоев Чикагского симфонического оркестра Евгением Изотовым.<br /><br />- <em>Наше прошлое интервью состоялось 11 ноября 2006 года, спустя два месяца после вашего приезда в Чикаго. Я бы хотел попросить вас подвести некоторые итоги первых трех лет с оркестром. Какими были эти годы для вас?<br /></em>- Они были для меня, безусловно, очень интересными. Я попал в оркестр в беспрецедентный период. Четыре года у нас не было музыкального руководителя. Это - огромнейшая ответственность для любого оркестра и тяжелое испытание на прочность, на отношения между музыкантами внутри оркестра. Оркестр принял меня дружелюбно. Я очень доволен атмосферой в оркестре, в духовой секции я окружен высокопрофессиональными талантливыми музыкантами, как, например, замечательные гобоисты Скотт Хостетлер и Лора Шеффер. Лора пришла к нам из Симфонического оркестра Канзас-сити, в котором я работал. Кстати, туда она пришла после того, как я оттуда перешел в Сан-Францисский симфонический оркестр. <br />- <em>Она успешно идет по вашим стопам.<br /></em>- (<em>Смеется.</em>) Да, так получается... Самый главный итог трех лет – то, что мы нашли Риккардо Мути, нашего нового музыкального руководителя. Я думаю, что он принесет нам совершенно новый мир, отличающийся от привычного оркестру мира Брукнера, Штрауса, Малера... Он принесет итальянскую музыку, Моцарта, может быть, даже Скрябина. Эта музыка является для Чикагского оркестра новой стихией, а значит, будет возможность дальнейшего совершенствования. Мне нравится в этом оркестре, что он не почивает на лаврах прошлого, а стремится к дальнейшему совершенствованию. Это очень важное преимущество Чикагского оркестра, потому что при всем моем уважении к некоторым другим, не менее известным коллективам, там такого настроя я не ощущаю. Иные оркестры слишком хорошо помнят, что они получили N-ое количество “Грэмми”, что у них было выдающееся прошлое, и они живут этим прошлым. В Чикагском оркестре такого не происходит... С музыкальной и организационной точек зрения в ЧСО дела идут хорошо. Это достижение, которое невозможно переоценить, поскольку сейчас для всех наступили очень тяжелые времена. В связи с кризисом многие оркестры принимают непопулярные решения, в результате которых страдает качество.<br />- <em>Как вы считаете, станет ли Мути настоящим лидером оркестра?<br /></em>- Время покажет. У дирижера американского оркестра, особенно такого, как Чикагский, много обязанностей. Одной из главных причин, почему ушел прежний руководитель Даниэль Баренбойм, был его отказ заниматься делами, не связанными непосредственно с музыкой. Будет ли ими заниматься Мути, никто не знает, но после пятнадцати лет руководства Филадельфийским оркестром он имеет представление о них. В своих многочисленных интервью Мути всегда красиво, с юмором и чуть-чуть дипломатично отвечал на каверзные вопросы. На вопрос, будете ли вы встречаться с Советом директоров, он ответил: “Если еда вкусная, почему бы нет?..” Мути – фигура харизматичная, он прекрасно знает английский, а его итальянский акцент придает ему дополнительный шарм. Он, конечно, может спрятаться за свою суперобаятельную внешность... Одно ясно: он абсолютно предан музыке. Это то, из-за чего у нас с ним после пятиденельного общения получилась такая быстрая “женитьба”. Мы ведь встречались до этого всего месяц!<br />- <em>А до этого - тридцать три года, когда он не работал с оркестром...<br /></em>- Его первые слова, когда он к нам приехал в сентябре уже позапрошлого года, были такие: “Я очень давно у вас не был и рад здесь быть. Несмотря на все, что вы обо мне слышали, давайте постараемся вместе хорошо провести месяц”. А тогда еще были свежи в памяти впечатления от его неожиданного ухода из Ла Скалы. Я думаю, что он был уверен в том, что не найдет понимания у музыкантов оркестра. Для работы с нами он выбрал очень интересный репертуар: Чайковский, Прокофьев, Шуберт, Равель, Хиндемит; он дал нам возможность понять его трактовку абсолютно разных стилей музыки. Это было потрясающе интересное общение. Пока в качестве будущего музыкального руководителя он дирижировал только “Реквиемом” Верди, и для меня (а я уверен, что мое мнение разделяют мои коллеги-музыканты) эта неделя стала одной из самых незабываемых недель в жизни с точки зрения музицирования. Понимаете, это трудно выразить словами. Мы всегда хорошо играем. Иногда – лучше, иногда – хуже, но общий уровень у нас очень высокий. И тяжело из чего-то хорошего сделать великое, особенно за одну неделю, да еще с дирижером, с которым мы не работали никогда (тридцать три года назад он работал с другими музыкантами). С Мути это удалось сделать сразу. С первого такта Верди зазвучал другой оркестр. Я не хочу сказать, что все вдруг стало лучше. Нет, великие традиции оркестра остались, но за несколько дней Мути внес в оркестр новое дыхание, новые краски. Это было действительно абсолютно потрясающе!<br />- <em>В таком случае впереди нас ждут счастливые времена...<br /></em>- Я думаю, что да.<br /><br />Ближайшие концерты Чикагского симфонического оркестра под управлением Риккардо Мути состоятся 15-18 октября (в программе – Симфония N35 В.А.Моцарта, Симфония N2 А.Брукнера), 22-24, 27 октября (в программе – Немецкий реквием И.Брамса).<br /><br />- <em>Евгений, о Мути мы поговорим с вами еще не раз. Его контракт с оркестром начинается в следующем сентябре. Расскажите, пожалуйста, о нынешнем главном дирижере оркестра Бернарде Хайтинке. Как вам с ним работается?<br /></em>- У него очень интересный стиль репетиций. Мы с ним играем, как правило, крупные сочинения: симфонии Малера, Шостаковича... Он любит на репетициях играть крупную форму порой без остановок, что дает возможность оркестру войти в мир исполняемого произведения. Очень трудно сразу войти в мир, например, Симфоний Брукнера. Требуется время, чтобы возникла связь с этой музыкой. Благодаря Хайтинку нам удается нащупать эту связь. Иногда я ловлю себя на мысли, что с ним тяжелее репетировать, чем с кем бы то ни было. Он немногословен: мало говорит и все показывает. Хайтинк доверяет оркестру в частностях, умело и незаметно указывая нужное направление. Мне папа (<em>Отец Евгения Изотова – альтист. - Прим. автора.</em>) говорил о репетициях Светланова с Госоркестром. Вот у меня создается впечатление, что Светланов и Хайтинк чем-то похожи... Мы обязаны Хайтинку многим, он не жалеет себя, самоотверженно репетирует, ездит с нами на гастроли в Азию, Европу. Как он приятен в общении, с какой добротой относится к нам – это просто поражает! Он верит в нас, и мы благодарны ему за это.<br />- <em>В прошлом разговоре вы процитировали его слова: “Если бы мне подарили еще одну жизнь, я бы провел ее с чикагским оркестром”. Хайтинк дарит вам счастливые минуты, но и вы дарите ему счастливые минуты...<br /></em>- Я надеюсь. Во время прошлого европейского турне, когда мы выступали в Люцерне, он пригласил весь оркестр к себе домой. Президент оркестра Дебора Раттер пошутила, что наши гастроли в Европе можно назвать домашними гастролями для Хайтинка, потому что у него есть дома в каждом из городов, в которых мы были... Хайтинк – уникальная личность! Я слышал о нем с детства, но даже никогда не мечтал, что мне выпадет счастье поработать с ним. В новом сезоне у нас с ним запланировано большое количество концертов, а в июне 2010 года мы вместе проводим фестиваль музыки Бетховена. Я бы посоветовал всем любителям музыки обязательно прийти на эти концерты, которые станут кульминацией нашего совместного четырехлетнего творчества.<br /><br />Под управлением Бернарда Хайтинка Чикагский симфонический оркестр играет произведения М.Равеля и Ф.Мендельсона (5-7, 10 ноября), Й.Гайдна и А.Брукнера (12-14 ноября), а также все симфонии Л. ван Бетховена (2-20 июня 2010 года).<br /><br />- <em>В апреле в Чикагском симфоническом центре проходил фестиваль камерной музыки Баха. Говоря сегодня о музыке Баха, мы неминуемо касаемся вопроса аутентичности исполнения. Многих инструментов баховской эпохи давно нет. Нет клавесинов, продольных флейт, лютней, кулисных труб, охотничьих гобоев. А ведь для них написано огромное количество произведений! Как вы относитесь к идее представителей аутентизма, которые ратуют за возвращение к оригинальным инструментам той эпохи?<br /></em>- Как говорят в передаче “Что? Где? Когда?”, ответ готов. Когда меня спрашивают, что я думаю об аутентичном исполнении, я всегда вспоминаю рисунок в журнале “Нью-Йоркер”. На операционном столе лежит пациент. Над ним склонились врачи. Пациент смотрит на стену, на которой висят чудовищные ножи, топоры, железные цепи, потом, с ужасом, на доктора. Доктор говорит: “Все в порядке, сэр, просто сегодня мы будем оперировать вас, пользуясь этими оригинальными инструментами”... Я считаю, были причины, из-за которых на протяжении последних четырехсот лет такой инструмент, как гобой, пережил очень много изменений в дизайне, конструкции, технологии изготовления клапанов, тростей... Эти изменения были сделаны для того, чтобы инструмент стал технически более совершенным, чтобы он красивее звучал, поэтому вместо слова “изменение” я бы лучше употребил слово “улучшение”. Мне кажется, если бы Моцарт и Бах услышали звучание гобоя XX века, то у нас было бы больше концертов для гобоя, чем мы имеем сейчас. Я ничего не имею против того, что люди пытаются играть на старинных инструментах гениальную музыку. Они имеют на это право. Но я не приемлю категоричности, что именно НАДО вернуться к тем инструментам. Я считаю, что на своем гобое я могу сыграть не хуже, а, скорее всего, лучше, чем на гобое той эпохи. Почему? Просто в силу технических качеств инструмента, тех усовершенствований, которые были сделаны за последние четыреста лет. А что касается исполнения на струнных инструментах – разные приемы смычка и так далее, - то музыка представляет собой настолько субъективный мир, что очень сложно сказать: вот это можно делать, а вот это делать нельзя. Музыка – океан, в котором могут плавать совершенно разные корабли. Но когда музыканты пользуются звукоизвлечением, в котором крещендо и диминуэндо происходят на каждой ноте только из-за того, что якобы это аутентично, я хочу их спросить: “Откуда вы знаете об этом? Какие у вас есть доказательства, что четыреста лет назад так играли?” Более того, я считаю, что любую игру нужно рассматривать не по частностям – здесь вверх смычком, здесь вниз, здесь крещендо, здесь диминуэндо, здесь акценты, тут вибрато – а с точки зрения музыки. Помогает ли украшение развиваться фразе, звучит ли оно правдиво, сочетается ли оно гармонично с голосоведением в этом такте или в этой фразе?.. Очень многими аутентичными приемами я пользуюсь, кое-что из этих приемов я применял в Концерте Баха для гобоя и скрипки.<br />- <em>Ваш опыт как раз показывает, что старинную музыку можно прекрасно исполнять на современных инструментах. Тот самый ре-минорный Концерт Баха произвел на меня неизгладимое впечатление. Вашу кантилену из второй части до сих пор помню. Мне кажется, это был один из лучших концертов сезона... Но в принципе на протяжении столетий установились штампы исполнения старинной музыки. Монтеверди, Бах, Вивальди часто звучат одинаково. Такое впечатление, что попал в музей древностей. Как вам удается преодолеть инерцию псевдоромантических и псевдоклассических наслоений, наросших на произведения старинной музыки на протяжении XIX-XX веков? Как вы делаете так, что старинная музыка вновь играет своими первоначальными яркими красками и звучит для нас современно?<br /></em>- Прежде всего я очень люблю изобретать украшения. Это, в общем-то, подразумевалось композиторами той эпохи, которые писали ноту или целый такт, оставляя за исполнителем право придумывать украшения. Для меня такая работа является совмещением исполнительского искусства и композиции. Что касается Баха, то его музыка позволяет использовать благородное звучание гобоя. Бах – это совершенно отдельная планета. У него письмо для голоса, духовых инструментов не состоит из обыкновенной восьмитактовой фразы. Оно начинается в начале, а заканчивается только в конце. Бах – это совершенно неисчерпаемый порыв эмоций, причем, все происходит настолько гармонично и как бы даже незаметно!.. Мне очень интересно находить разные способы звукоизвлечения, пользуясь математическим материалом Баха... Для меня много значит старинная музыка. Вообще, когда человек играет всю жизнь что-то одно, получается дисгармония. Такая же дисгармония получается, если певец всю жизнь поет потрясающе красивые арии Беллини и Россини и ни разу не исполнял романсы Чайковского и Рахманинова. Для того, чтобы музыкант развивался и совершенствовался, необходимо играть разную музыку. Уникальность работы оркестрового музыканта в симфоническом оркестре состоит в том, что нам необходимо совмещать стили и направления музыки. В концерте могут быть три совершенно разных произведения, например, Бах, Шостакович, Стравинский. Переход от одного стиля к другому всегда развивает исполнителя и подстегивает его к творческому росту.<br /><br />В планах Евгения Изотова на будущий сезон – камерная музыка. В качестве участника квартета (гобой, фагот, скрипка, виолончель) маэстро исполнит Симфонию концертанте Й.Гайдна (12-14 ноября). 17 января 2010 года Изотова можно будет услышать в камерном концерте в Лаборатории Ферми в городе Батавия, весной 2010 года музыкант в составе квартета (гобой, кларнет, фагот, валторна) играет Симфонию концертанте В.А.Моцарта с оркестром университета Рузвельта, а также соло-концерт секции гобоев ЧСО в Симфоническом центре в мае 2010 года.<br /><br />- Я с огромным удовольствием смотрю на репертуар нового сезона оркестра. Это, может быть, в очень упрощенном варианте похоже на меню самого любимого ресторана. Смотришь, и глаза разбегаются... (<em>Смеется.</em>)<br />- <em>А что бы вы хотели сыграть с оркестром из несыгранного?<br /></em>- Мне бы хотелось сыграть Концерт для гобоя интересного чешского композитора Богуслава Мартину и гобойный концерт Олафа Ван Гонниссена – красивую английскую музыку. С гобоем всегда все получается более плачевно, эксцентрично и выразительно. Как минимум, не скучно... Джон Адамс обещал написать для меня Концерт для гобоя, Майкл Тилсон Томас уже написал Трио для гобоя, волторны и клавесина, и мы почти сыграли его в прошлом году в Карнеги-холле, но в этот момент возник проект “YouTube Symphony Orchestra”, который занял все время Томаса... Вообще, я очень осторожно отношусь к современной музыке. Я ищу хорошую музыку, жду открытий и очень редко нахожу их среди новых произведений. Но надо искать! Наивно думать, что во времена Моцарта, Бетховена, Брамса была только хорошая музыка. Конечно же, нет. Но кто ищет, тот всегда найдет!<br />- <em>Английский журналист Норман Лебрехт пишет о засилье коммерции, о смерти настоящего искусства, об алчных звукозаписывающих студиях, менеджерах... После его книжек становится как-то не по себе. Есть ли будущее у классической музыки?<br /></em>- Вы знаете, я замечаю такой феномен. Если написать книгу о человеке, который всю жизнь честно прожил, был хорошим семьянином, имел семерых детей – такая книга будет очень скучна. Формула успеха проста – чем больше дешевых сенсаций, тем лучше. Такие книги попадают в категорию “бульварного чтива” и находят читателя достаточно быстро... Я совершенно спокоен за классическую музыку. Давайте отмотаем пленку назад и посмотрим ретроспективно на то, что произошло с миром за последние семьсот лет. Если музыка смогла пережить все то, что она пережила за эти столетия, то можно не бояться за ее будущее. Да, конечно, хотелось бы, чтобы мы жили в мире, в котором государство в финансовом плане поощряло бы искусство, науку, образование, но такого нет. Никогда не было так, чтобы все было для музыкантов легко, просто, весело и хорошо, чтобы все были здоровы, богаты и счастливы. Скорее, всегда было наоборот. Такое незавидное постоянство является частью нашей профессии. Мы находимся в этой профессии по причинам, не имеющим никакого отношения к количеству денег или личности дирижера. Эти вещи максимум вторичны. Для меня гораздо большее значение имеет атмосфера в коллективе, отношения с моими коллегами. И я могу сказать, что работаю в прекрасной атмосфере. Я окружен людьми, которые разделяют мое музыкальное мировоззрение. Невозможно передать то удовлетворение и ту эмоциональную отдачу, которую я получаю от моей профессии. Музыка – часть меня самого. Музыка - безгранична. Музыка – это самый короткий способ найти себя. Это состояние невозможно выразить словами – его можно передать только игрой. Я счастлив, что я в этой профессии, и верю в будущее классической музыки.<br />- <em>Три года назад я спросил у вас: “Как вы считаете, ваш приход в чикагский оркестр – это всерьез и надолго, или для вас это еще одна ступенька вверх, к чему-то более яркому и интересному?” Вы ответили: “Ступеньку выше Чикагского симфонического оркестра я себе представить не могу”. Вы готовы сегодня повторить ваши слова?<br /></em>- Да, но я уточню. Есть хорошее выражение: “Никогда не говори никогда”. Я не знаю, что будет в будущем. Я хочу верить, что все будет хорошо, и у меня нет оснований в это не верить. Я приехал в Чикаго прежде всего из-за оркестра - с городом я начал знакомиться уже после приезда. Самое главное для музыканта – найти не то место, где самый красивый вид, где лучше кормят или больше платят, а там, где ты можешь быть дома с точки зрения принадлежности к музыке и искусству. Ступеньку выше Чикагского симфонического оркестра в оркестровом мире я не найду. Ее действительно нет. Чикагский симфонический – оркестр супервысокого класса с огромным прошлым и еще большим будущим, и я хотел бы быть с оркестром в этом будущем. С моими коллегами мы создаем на сцене что-то настолько неповторимое и потрясающее, что я не вижу возможности создать это лучше где-либо еще. Я верю, что Чикагский симфонический оркестр будет и дальше двигаться по вечному пути совершенствования.<br /><br />Концерты Чикагского симфонического оркестра проходят в зале Симфонического центра по адресу: 220 S. Michigan Ave, Chicago, IL 60604. Билеты на все концерты нового сезона можно заказать по телефону (312) 294-3000 или зарезервировать на Интернет-сайте <a href="http://www.cso.org/">http://www.cso.org/</a>.<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-1258128087992403229?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com0tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-77794748071465345662009-10-08T20:36:00.001-05:002009-10-08T20:43:54.205-05:00“Связь человека с местом его обитания – загадочна, но очевидна. Или так: несомненна, но таинственна. Ведает ею известный древним genius loci, гений места, связывающий интеллектуальные, духовные, эмоциональные явления с их материальной средой,” – так начинается книга Петра Вайля “Гений места”. Как вы думаете, каков гений места, где мы с вами обитаем? Каков гений Чикаго? Что приходит на ум в первую очередь, говоря о городе? Многие вспомнят непременные ветра и небоскребы, АРТ-институт и парк “Миллениум”, Симфонический оркестр и озеро Мичиган, университет и фондовую биржу, Navy Pier, библиотеку, аэропорт, многие назовут только им знакомые улочки и закоулочки, скамейки, дворы, фонтаны. Но, мне кажется, главной достопримечательностью любого города являются люди, его населяющие. Жители Чикаго любят свой город, и город отвечает им взаимностью.<br />В Чикаго живет много знаменитостей. О них пишут газеты, снимают репортажи, каждый их шаг обсуждают. Но есть в Чикаго огромное количество людей, о которых не известно широкой общественности, хотя зачастую их биографии оказываются интереснее и необычнее биографий иных знаменитых людей. Об одной такой необычной биографии, о необыкновенной жизни обыкновенного американца я расскажу в этой статье. Знакомьтесь: солдат военно-морского флота, тромбонист, настройщик роялей, журналист, поэт, писатель Джек Циммерман.<br /><br />Джек (он попросил меня называть его по имени, не любит слова “мистер”) живет в двух кварталах от Лирик-оперы. Он говорит, смеясь: “Я все время опаздываю на работу. Слишком близко живу”. Последние десять лет наш герой работает менеджером Лирик-оперы. Джек признается:<br />- Я не родился в оперном театре, а пришел к опере достаточно поздно. Первый оперный спектакль увидел, когда служил матросом на флоте. Это была “Ариадна на Наксосе” Штрауса в Гамбургской опере. Я понятия не имел о сюжете, но мне очень понравились визуальные образы, картинка. Когда я получил предложение из Лирик-оперы, обрадовался, потому что это была прекрасная возможность узнать оперу. И все эти десять лет я постигаю оперу.<br /><br />Так получилось, что я пришел в гости к Джеку на следующий день после тридцать седьмой годовщины его свадьбы. Жена Шарлин – концертмейстер секции кларнета оркестров Лирик-оперы и Грант-парка. У них уютная квартира на тринадцатом этаже высотного дома. “Раньше из нашего окна был виден весь город, а теперь кругом небоскребы новые”...<br />Хозяин рассказывает мне о своей жизни. Рассказчик он замечательный. Впрочем, он сам знает о своем таланте и признается, что это у него от матери:<br />- Моя мать родом из Ирландии, а умение рассказывать – непременный атрибут ирландской культуры. Я вырос в мире сказок, фантазий, историй...<br />- <em>А фамилия у вас совсем не ирландская...</em><br />- Циммерман - фамилия отца. Как и многие чикагцы, я вырос в семье эмигрантов: по материнской линии – ирландских, по отцовской - немецких. Моя мать жила в восточной части Чикаго, у озера, отец жил на юго-западе. Они познакомились на работе. Родители мамы были в шоке, потому что отец не был католиком, а родители отца смотрели свысока на ирландцев. Но тем не менее они влюбились друг в друга, поженились и родили меня. В этом они преуспели. (<em>Смеется.</em>)<br /><br />До встречи с Джеком я прочитал его книгу “Боги Андов”, а также несколько стихотворений, написанных им о своем детстве и юности, поэтому на встречу с ним я пришел подготовленным.<br />- <em>В стихотворении “Пробуждение” вы пишете: “Мои родители не ходили ни в театр, ни на концерты, ни даже в кино”. Откуда у вас интерес к музыке?<br /></em>- В юго-западной части Чикаго, где я жил, каждый ребенок играл джаз. В один день дети играли в бейсбол, в другой – на трубе, в третий – на кларнете. Когда я был в шестом классе, я начал учиться игре на фортепиано, а в старших классах стал серьезно заниматься тромбоном. После школы два года учился в маленьком колледже Квинси, недалеко от Сент-Луиса. Я хотел создать джаз-банд и думать не думал о классической музыке. Но вдруг в Квинси приехал Чикагский симфонический оркестр. До этого времени я никогда не слышал звучания симфонического оркестра. А тут сразу Чикагский... Это было нечто незабываемое! Когда я услышал этот оркестр, я сразу влюбился в него и сказал себе: “Я должен играть”. Бросил колледж, вернулся в Чикаго, устроился на работу... Ночью я работал грузчиком, а днем музицировал... А потом началась война во Вьетнаме. Я поступил в Чикагскую консерваторию. Думал, что пока буду учиться, война закончится, но она длилась целых девять лет.<br />- <em>Этой консерватории уже не существует?</em><br />- Нет. Консерватория была полна европейских и русских музыкантов, которые эмигрировали в Чикаго после Второй мировой войны. Я проучился там два года, играл в Civic Orchestra, год преподавал в колледже, а потом... меня призвали в армию, и я прослужил четыре года в военно-морском флоте.<br />- <em>Вы были на войне?<br /></em>- Нет. Мы плавали по Северной Европе, были на Карибах... Это были интересные годы. Потом я вернулся в Чикаго, играл в джаз-банде. Познакомился с моей будущей женой Шарлин, мы поженились, у нас родился сын.<br /><br /><strong>“Я нуждался в деньгах. Занятия музыкой их не приносили”<br /></strong><br />- <em>В стихотворении “Пианино” вы пишете: “Я нуждался в деньгах. Занятия музыкой их не приносили”...<br /></em>- Да, как музыканту мне было очень трудно найти работу, а в качестве настройщика я был нарасхват.<br />- <em>Вам нравилось этим заниматься?<br /></em>- На первых порах – да. Я проводил свою жизнь, объезжая дома и настраивая фортепиано. Но я хотел обсуждать с людьми музыку Малера, а для них я был подобно чистильщику ковров... Я настраивал рояли пятнадцать лет! У меня была своя мастерская в западном пригороде Чикаго.<br />- <em>Вы бы смогли настроить фортепиано сегодня?<br /></em>- Я не делал это долгие годы, но думаю, что смог бы. У меня сохранились все инструменты. Если в опере дела пойдут плохо, я вспомню о своих инструментах. (Смеется.)<br /><br /><strong>“Мне не надо хобби – мне нужно иметь профессию”<br /></strong><br />- <em>Почему все-таки вы решили прекратить карьеру музыканта? Неужели из-за денег?</em><br />- Я понял, что я недостаточно талантлив. Дети в Америке растут с ощущением, что они могут делать все, что заблагорассудится. Но иногда надо трезво сказать себе: “Ты знаешь, у тебя не хватает таланта делать это”.<br />- <em>Может быть, вы слишком критичны к себе?</em><br />- Музицирование никогда не было для меня простым занятием. Я участвовал в прослушиваниях, но не выиграл ни одного, даже близко не подошел к уровню музыкантов оркестров. Мне было за сорок, у меня росли дети... Пришло время признаться себе: как музыкант я не добился того, что хотел. Надо заняться чем-то другим. И я стал настройщиком.<br />- <em>Вы продолжаете музицировать для себя?<br /></em>- Нет. Я положил инструмент и перестал играть. Когда мне было сорок с чем-то, я поехал в Европу со студенческим джаз-бандом. Тогда я в последний раз взял в руки тромбон. Сейчас мне шестьдесят четыре, и у меня нет желания возвращаться к нему. Мне не надо хобби – мне нужно иметь профессию.<br />- <em>И вы сменили тромбон на перо...<br /></em>- До тридцати восьми лет я не написал ни строчки. Начал писать случайно. Написал заметку для местной газеты, и люди стали говорить: “Ты должен писать”. Первый раз в жизни мне говорили, что я должен что-то делать. (<em>Смеется.</em>) Через год-полтора я получил постоянную колонку в газете. На протяжении трех лет писал для журнала, писал в газету, а потом неожиданно получил приглашение из Равинии. Я работал там семь лет – с 1992 по 1999 годы. Это был замечательный опыт для меня.<br />- <em>Что вам вспоминается о работе с тогдашним музыкальным руководителем Равинии Кристофом Эшенбахом?<br /></em>- Только самые прекрасные воспоминания. Эшенбах тонко понимает музыку, весь без остатка поглощен ею, он – самый великолепный камерный исполнитель, которого я когда-либо слышал...<br /><br /><strong>“Провести жизнь в таком театре – это мечта!”<br /></strong><br />- <em>После Равинии в вашей биографии появилась Лирик-опера. Десять лет работы в театре - это большой срок!<br /></em>- О, я такой счастливый! Я просыпаюсь утром, иду в великолепный оперный театр, наслаждаюсь прекрасной музыкой... Конечно, я должен делать офисную работу: отвечать на жалобы, работать с бумагами, но все же в моей работе присутствует элемент творчества. Провести жизнь в таком театре – это мечта!.. Я часто хожу на репетиции, смотрю, как работают режиссеры, дирижеры. Мне кажется, по-настоящему начинаешь узнавать оперу только тогда, когда слушаешь ее несколько раз. За один раз просто не в состоянии ухватить все! Когда в прошлом сезоне мы ставили “Лулу”, я слушал ее пять раз. И “Евгения Онегина” я слушал пять раз.<br />- <em>Что отличает Лирик-оперу от остальных оперных театров?<br /></em>- Семейная атмосфера, царящая здесь. Лирик-опера – это одна большая семья. Я никогда не работал в таком месте, где люди так одержимы любовью к тому, чем они занимаются.<br />- <em>Каковы были самые интересные спектакли Лирик-оперы для вас?<br /></em>- “Лулу” Альбана Берга, “Енуфа” Леоша Яначека – спектакль Ричарда Джонса, “Евгений Онегин” Чайковского. Есть, может быть, четыре-пять опер, которые я считаю совершенными, и “Онегин” – одна из них.<br />- <em>Что вы можете сказать о современных постановках классических опер?<br /></em>- Главное, чтобы постановка была хорошая, и тогда неважно, как она называется. Забудем о ярлыках. В прошлом сезоне мы возобновили “Богему”. Она была впервые поставлена в театре в 1972 году, но я никогда не видел лучшей “Богемы”! С другой стороны, Роберт Карсен поставил у нас оперу Пуленка “Диалоги кармелиток” – замечательный, яркий, живой спектакль. Это была новая, современная постановка.<br />- <em>Но когда мы видим второе, третье, четвертое возобновление старого спектакля, многие говорят: “Я уже видел эту постановку пять или десять лет назад. Я не пойду, мне будет скучно...”<br /></em>- Я не согласен с этим. Каждый раз, когда ставится спектакль, он ставится как новый. Мы слышим других солистов, другого дирижера. Цвет задника сцены тот же самый, но голоса, атмосфера спектакля... – все другое. Даже режиссер может по-новому взглянуть на свою постановку и по-новому расставить акценты. Для меня в такой постановке сохраняется свежесть и новизна. Я понимаю, что со стороны это может показаться, как похвала изнутри... Я провел много вечеров в Лирик-опере и говорю вам совершенно искренне: я не могу вспомнить ни одного вечера, когда бы мне было скучно. Людям, которым скучно в Лирик-опере, будет скучно везде. Я все время хочу спросить людей, которые уходят в антракте: “Куда вы идете? Где вам будет интересней?”<br />- <em>Как вам работается с Уильямом Мэйсоном?</em><br />- Он – прекрасный организатор, любит и знает оперу. Скромный, спокойный, рассудительный. Мне нравится с ним работать. Управлять оперной компанией – это все равно, что дразнить котов. Вы должны работать с артистами, прессой, публикой, администрацией... Делать это из года в год, представляя на сцене около восьмидесяти великолепных спектаклей, - такое достойно всяческой похвалы и уважения! В финансовом отношении Лирик-опера остается стабильной на протяжении всех лет. В этом тоже заслуга умелого управления Мэйсона.<br />- <em>Если бы вы были генеральным директором, что бы вы изменили в Лирик-опере?<br /></em>- Есть много произведений, которые я бы хотел увидеть на сцене. Но вопрос заключается в том, поддержит ли меня аудитория. У меня есть мечта – увидеть на сцене оперы Хиндемита. Но, может быть, никто, кроме меня, не хочет этого!<br />- <em>Ну почему, Берга же смогли поставить!<br /></em>- Берг, все-таки, более “продаваемый” композитор, нежели Хиндемит... А если вы хотите знать мою самую любимую оперу, то это “Нюрнбергские мейстерзингеры” Рихарда Вагнера.<br />- <em>А кто ваш любимый композитор?<br /></em>- Трудный вопрос. Когда я смотрел “Лулу”, мне казалось, что я могу слушать Берга без остановки. Я засыпал и просыпался с Бергом. Но если бы я выбирал одного композитора, я бы выбрал Вагнера.<br />- <em>Вопрос, который я задаю всем в Лирик-опере: почему мы так редко слышим русские оперы? Перед “Евгением Онегиным” в 1999 году была поставлена “Пиковая дама”. За девять лет - ни одной русской оперы! Почему?<br /></em>- Я не могу ответить на этот вопрос. Это вопрос к генеральному директору. Но я хочу сказать, что когда я иду в оперный театр, я иду не на русскую или немецкую оперу. Мне все равно, на каком языке поют. Меня больше волнует качество исполнения, музыка, сюжет... Я иду слушать Оперу!<br />- <em>Конечно, но при этом налицо явный крен в сторону итальянского репертуара.</em><br />- Итальянская направленность Лирик-оперы была всегда, со дня основания. Но я могу сказать, что в будущих сезонах вы услышите русскую оперу. Кстати, в Лирик-опере есть история постановок русских опер. Мы ставили “Леди Макбет Мценского уезда” Шостаковича, “Любовь к трем апельсинам” Прокофьева. Русские оперы появляются не так часто, но тем не менее...<br /><br /><strong>“Я учился писать, читая книги”<br /></strong><br />- <em>Что значит для вас литература?<br /></em>- Очень много. Я учился писать, читая книги.<br />- <em>У вас есть любимый писатель?</em><br />- У меня есть любимые книги. “Моби Дик” Мелвилла – книга, равной которой никогда не было; книги Кафки, больше всего мне нравится его рассказ “Голодный артист”; произведения Джона Стейнбека, у него больше всего мне нравится не те романы, которые знают все, а смешная книга под названием “Консервный ряд”; “Американская трагедия” Теодора Драйзера; рассказы Шервуда Андерсона о маленьком американском городке, объединенные в книгу “Уайнсбург, Огайо”. Из русских писателей я бы выделил Льва Толстого, возможно, величайшего писателя своего времени. Я люблю читать Диккенса, люблю приключенческую литературу, триллеры, детективы...<br />- <em>Над чем вы сейчас работаете?<br /></em>- Недавно я написал детектив о двух парнях, которые продают витамины. Один влюбляется в жену другого, и начинают происходить разные события... Сейчас заканчиваю другую книгу, а в голове кружатся еще две истории. Одна – комедийная история про двух пожилых художников, другая – о жизни музыкантов оркестра. Еще я написал киносценарий – я этого никогда раньше не делал. Правда, не знаю, что с ним делать.<br /><br /><strong>“Я люблю Чикаго и рад, что здесь живу”<br /></strong> <br />- <em>У вас есть любимые места в Чикаго?<br /></em>- Их много. Я люблю Чикаго, прожил в городе всю жизнь, за исключением учебы и службы в армии. Я рад, что я здесь живу. Почти каждое утро я сажусь на велосипед и еду вдоль озера. Невероятно, что на протяжении восемнадцати миль вдоль озера расположена бесплатная зона, открытая для всех! Для моих родителей Чикаго был лучшим местом на земле. Моя мать говорила, что в Чикаго всегда есть работа. В ее годы в Чикаго были тысячи фабрик, и всегда требовалась рабочая сила. Ты мог приехать в Чикаго в воскресенье ночью и к понедельнику получить работу. Таких мест больше не было нигде в Америке. Чикаго был город бесконечных возможностей. Сейчас, конечно, все по-другому, но Чикаго остается прекрасным городом.<br />- <em>Если бы вы были мэром, что бы вы хотели изменить в Чикаго?</em><br />- Если бы мэром был я... (<em>Смеется.</em>) Я бы поработал над системой общественного транспорта, и я бы привлек большее количество людей к жизни в центре города. Когда я был маленьким, люди часто ездили в центр просто так, без всякой цели. А потом что-то изменилось. Когда я настраивал инструменты, я видел многих людей в пригородах, которые никогда не ездили в Чикаго. Живет себе человек в Ломбарде и за двадцать лет ни разу в Чикаго не выбрался! Я бы хотел видеть больше людей в Чикаго.<br /><br />У Джека и Шарлин Циммерманов два взрослых сына. Старшему – Кристоферу – тридцать пять лет. Он живет в Нью-Йорке, работает артистическим администратором Caramoor Jazz Festival, владеет французским языком и увлекается философией.<br />- Кристофер прочел все на свете. Ему нравится немецкое произношение фамилии Циммерманн, поэтому он добавил второе “н”.<br />- <em>Вы говорите по-немецки?</em><br />- Нет. Мои дедушка и бабушка приехали сюда перед Первой мировой войной. Из-за войны тут были такие антинемецкие настроения, что они решили отказаться от своего языка. Сейчас это звучит ужасно, но такие были времена... Жена Кристофера - литовская пианистка Еве Йокубавичуте. Она выступала несколько лет назад в Равинии... А мой второй сын Эндрю живет в Сан-Франциско. Он – джазовый музыкант, тенор-саксофонист.<br /><br /><strong>“Музыка – моя жизнь”</strong><br /><br />- Джек, у вас интереснейшая биография. Вы были солдатом, музыкантом, вы пишете стихи и романы, работаете в оперном театре... Какая профессия для вас самая важная?<br />- Я не преуспел в том, что я люблю больше всего на свете. Музыка – моя жизнь.<br />- <em>Музыка для вас более важна, чем литература?<br /></em>- (<em>Джек задумался.</em>) ...Да. Я бы хотел играть в оркестре. Но зато я пишу, в основном, о музыке и музыкантах, о том, что знаю и понимаю. Недавно я записал на CD мои стихи, а Эндрю сочинит на них музыку.<br />- <em>Что бы вы хотели сказать читателям нашей газеты?<br /></em>- Я бы хотел поделиться несколько необычной мыслью. Мне кажется, в плане литературы у русских и американцев есть много общего. Такое впечатление, что русские пишут, во многом, эмоциями и страстями, и то же самое я чувствую, читая американскую литературу. Мне это близко. Это же можно сказать и о русской музыке. Мне кажется, русская музыка более эмоциональна, чем другая европейская музыка, и это мне очень нравится. Так что у нас есть много общего...<br /><br />Вот такой получился портрет моего героя - обыкновенного американца Джека Циммермана. Он пишет детективы, катается по утрам на велосипеде, на работе наслаждается прекрасной музыкой... У него очаровательная жена, талантливые дети. Он не стал большим музыкантом, но по-прежнему с трепетом говорит о музыке. Он любит родной город и жизнь во всех ее проявлениях. А это – самое главное!<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-7779474807146534566?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com0tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-39341376403069429432009-09-03T09:28:00.000-05:002009-09-03T09:29:25.548-05:00Как славно ввечеру, вдали всея Руси,<br />Барышникова зреть. Талант его не стерся!..<br /> Иосиф Бродский<br /><br />Скоро в Чикаго мы увидим Михаила Барышникова! Эта новость, я уверен, обрадует всех любителей балетного искусства. Последний раз (это было в 2007 году) один из самых блистательных танцовщиков XX века приезжал в Чикаго с молодой балетной труппой “Hell’s Kitchen Dance”. Тогда Барышников представил не обычный классический балетный спектакль, а современное видео-балетно-музыкальное представление, созданное талантливыми балетмейстерами нового поколения. Новый спектакль называется “Три соло и дуэт”. В нем мы впервые увидим сольные танцы Барышникова. Один из них откроет вечер. Специально для Барышникова один из самых известных и модных современных хореографов Алексей Ратманский поставил Вальс-фантазию на музыку М.Глинки. Автобиографичен сюжет этого балетного “монолога”. Михаил Глинка был влюблен в дочь Анны Петровны Керн, сделал ей предложение, но она его публично отвергла. Композитор бежал за границу, а по возвращении разочаровался в прежних чувствах. В свое время к этой музыке Глинки обращались такие великие хореографы, как Михаил Фокин и Джордж Баланчин, но Ратманский не боится сравнений. Как известно, со следующего сезона он становится балетмейстером Американского балетного театра. Уже объявлено, что его первым спектаклем в театре станет балет “На Днепре” на музыку С.Прокофьева. Премьера состоится в июне 2010 года в Нью-Йорке. Так что в будущем Ратманский, возможно, будет чаще появляться в Чикаго. Но пока “Вальс-фантазия” – это первая встреча с искусством Ратманского. Премьера номера состоялась 2 мая 2009 года в Латвийской национальной опере.<br /><br />“Соло для двоих” – так называется номер шведского хореографа Матса Эка, поставленный им на музыку Арво Пярта. В музыкальной композиции звучат отрывки из инструментальных сочинений композитора: “Für Alina” для фортепиано (1976), “Variationen zur Gesundung von Arinuschka” для фортепиано (1977), “Spiegel im Spiegel” для скрипки или виолончели и фортепиано (1978). Партнершей Барышникова в танце станет выдающаяся испанская танцовщица Ана Лагуна. Она родилась и выросла в Сарагосе, училась у педагога Марии де Авилы. В 1974 году Лагуна становится солисткой труппы Биргит Кульбер в Стокгольме. За несколько десятилетий творческой жизни балерина исполнила все главные партии в балетах классического репертуара. Она была и остается первой исполнительницей балетов своего мужа, “живой легенды” современной хореографии Матса Эка. Ана Лагуна постоянно сотрудничает со всеми прославленными хореографами, среди которых - Иржи Киллиан, Морис Бежар, Жан-Пьер Перро, Уильям Форсайт.<br />Премьера номера “Соло для двоих” состоялась в шведском городе Люсдаль 29 марта 1996 года.<br /><br />Танцевальный номер “Годы спустя” – результат сотрудничества балетмейстера Бенджамена Миллепида, художника Оливье Симолы и Барышникова. В номере использована оригинальная идея соединения прошлого и настоящего путем совмещения проекции на огромном экране отрывков из выступлений Барышникова в прошлом (Ленинград, Нью-Йорк, европейские города) и его сегодняшнего танца. В последней части номера Барышников танцует в черном костюме, под звуки живой скрипки. В номере звучит минималистская музыка Филиппа Гласса (Мелодии для саксофонов) и Акиры Рабеле (“Gnossienne” из альбома “Eisoptrophobia”).<br />Танцовщик и балетмейстер Бенджамен Миллепид родился в Бордо (Франция). Закончил Лионскую консерваторию и Нью-Йоркскую школу американского балета. В последние годы стремительно вошел в число лучших хореографов мира. Поставил балеты “Щелкунчик” для Женевского балета (2005 год) и “Двойная ария” для Нью-Йоркского городского балета (New York City Ballet, 2006 год).<br />“Годы спустя” мы видели в прошлый приезд Барышникова. В этот раз Бенджамен Миллепид представит новую версию номера, премьера которой состоялась 2 мая 2009 года на сцене Латвийской национальной оперы.<br /><br />Заключительным аккордом программы станет еще один номер в хореографии Матса Эка. Он называется “Место”. В номере использованы композиции группы “Fläskkvartetten”. Танцуют Михаил Барышников и Ана Лагуна. Премьера номера состоялась 27 августа 2007 года в Стокгольме.<br /><br />Главная тема спектакля “Три соло и дуэт” – воспоминание. Символично, что гастрольное турне Барышникова началось с Риги - города, где он родился, вырос, начал учебу в Хореографическом училище. Журналисты писали, что приезд Барышникова в Ригу был обставлен как почти частная поездка: никакого общения с журналистами, засекреченное место проживания (хотя все фанаты тут же узнали, что кумир остановился в гостинице рядом с театром), никаких интервью и автографов. После Риги с этим спектаклем Барышников гастролировал по всей Европе. Предстоящие гастроли в Чикаго станут единственной остановкой танцовщика на Среднем Западе.<br /><br />PS.<br />8 сентября 2009 года на волне “Ланчтайм радио” (1240 AM) в программе “Свободный стиль” слушайте специальную передачу, посвященную жизни и творчеству Михаила Барышникова.<br /><br />Nota Bene. Чикагская премьера спектакля “Три соло и дуэт” с участием Михаила Барышникова и Аны Лагуны пройдет с 25 по 27 сентября на сцене Театра музыки и танца “Харрис” в парке Миллениум. Билеты можно заказать по Интернету (<a href="http://www.ticketmaster.com/">http://www.harristheaterchicago.org/</a>), по телефону 312-334-7777 или приобрести в кассе театра по адресу: 205 E.Randolph Drive, Chicago, IL, 60601.<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-3934137640306942943?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com0tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-86710849964778457822009-09-03T09:23:00.003-05:002009-09-03T09:27:08.243-05:00В марте 2008 года выдающийся российский баритон Дмитрий Хворостовский исполнил в Лирик-опере партию Онегина в опере Петра Ильича Чайковского “Евгений Онегин”. Прошло полтора года, и Хворостовский снова в Чикаго! На музыкальном фестивале в Равинии состоялись два концерта с участием певца: 14 августа он спел Риголетто в концертном исполнении вердиевского шедевра, 18 августа прошел его (первый в Равинии) сольный концерт. Прошедшие выступления Дмитрия Хворостовского можно без всякого преувеличения назвать событием в музыкальной жизни. Такого яркого, страстного, завораживающего исполнения оперной партии и камерных романсов и песен мы не слышали уже давно!<br />В перерыве между репетициями мне удалось поговорить с Дмитрием Александровичем Хворостовским. Я спросил у певца, почему он решил спеть в Равинии именно Риголетто.<br /><br />- Дело в том, что в этом и следующих сезонах я пою в нескольких постановках этой оперы Верди, а до этого я не пел Риголетто больше четырех лет. Надо готовиться! Для меня выступление в Равинии – это очередная проверка моих возможностей.<br />- <em>В одном из интервью вы назвали партию Риголетто самой трудной с эмоциональной и технической точек зрения...<br /></em>- Даже по объему пения Риголетто - одна из самых больших вердиевских партий. Помимо драматических в опере есть масса лирических моментов, которые нужно петь в высокой тесситуре, а это технически очень сложно для любого баритона. Не исключены физические повреждения голосовых связок.<br />- <em>Вы себя комфортно чувствуете в концертных исполнениях?<br /></em>- Я себя комфортно чувствую во всех исполнениях: как концертных, так и оперных.<br /><br />Хворостовский-Риголетто был безупречен как с технической, так и с актерской точек зрения. Похоже, певец полностью решил разоблачить миф о своей “холодности”. За его особую, отстраненно-горделивую манеру держаться на сцене его давно назвали “Русским принцем”. В своем американском дебюте в Лирик-опере в партии Ринато в “Бале-маскараде” Верди Хворостовский действительно предстал в образе холодного и холеного самоуверенного Героя, больше похожего на Онегина из первого акта оперы Чайковского. Может быть, потому, что по складу характера и темпераменту певец всегда тяготел не к лирическим, а к драматическим партиям, не к героям-любовникам, а к сильным, трагическим персонажам. И вот в прошлом году в “Евгении Онегине” (в одной из его коронных партий) на сцене Лирик-оперы мы увидели, как постепенно из высокомерного денди артист перевоплощался в пылающего страстью влюбленного человека. Но настоящее искусство перевоплощения Хворостовский продемонстрировал в “Риголетто”. На наших глазах произошло чудо: из красавца-мужчины в расцвете сил без всякого грима и костюма он превратился в старика-горбуна! Шут Риголетто, поощрявший в начале спектакля самые низкие и жестокие поступки своего повелителя, оказывается нежным отцом, истовым защитником чести дочери, готовым даже на убийство. Невозможно остаться равнодушным к страданиям бедного Риголетто, когда его собственная дочь становится жертвой его мести. Безжалостная сила судьбы и жестокая ирония судьбы!..<br />А спустя несколько дней певец предстал перед нами в роли исполнителя камерных произведений.<br /><br />- В моих программах всегда присутствует русская музыка. Русская музыка – основа моего репертуара, это то, что у меня получается лучше всего. Все мои главные победы связаны с русской музыкой.<br /><br />Романсы Чайковского, песни Метнера и Рахманинова... – Хворостовский купался в родной музыке, с наслаждением исполняя бессмертные творения гениев, и его увлеченность, страстность, огромный заряд положительной энергетики передавался зрительному залу. Я попросил Хворостовского рассказать о его концертмейстере.<br />- Ивари Илия – очень известный эстонский пианист. Достаточно долгое время он аккомпанировал Ирине Архиповой. Мы познакомились с ним на конкурсе в Кардиффе в 1989 году. По велению Ирины Константиновны я, во-первых, туда поехал, а во-вторых, Ивари мне аккомпанировал. На том конкурсе я завоевал Главную премию. Потом наши пути разошлись, и мы не встречались до 2002 года. Последние шесть лет мы постоянно работаем вместе, делаем камерные программы, гастролируем по всему миру.<br /><br />Я спрашивал у Дмитрия Хворостовского о двух программах в Равинии, но он неожиданно поднял другую тему:<br />- Для меня гораздо волнительнее мастер-класс, который я провожу в Равинии. (Наша беседа состоялась за два дня до мастер-класса маэстро. – Прим. автора.) Я не часто этим занимаюсь. Мастер-класс – вот это настоящее испытание. (<em>Смеется</em>.)<br />- <em>Мне кажется, мастер-класс такого исполнителя как вы – это не столько педагогический акт, сколько шоу, представление...<br /></em>- Мастер-класс для меня – это помощь молодым певцам. Я стараюсь делиться с ними моим опытом, знаниями. Я не думаю, что должен каким-то образом показывать себя. Я должен выявлять лучшее в молодых певцах, с которыми работаю. Естественно, в зале будут сидеть педагоги. Я не должен сильно вдаваться в технические подробности, поскольку это может не понравиться или пойти вразрез с их требованиями... Деликатная тема... Легче спеть самому. (<em>Смеется.</em>)<br />- <em>Думаете ли вы о преподавательской работе?</em><br />- Нет, не думаю.<br />- <em>Вы довольно требовательно подходите к репертуару, от многих партий отказывались годами. Долгие годы не пели графа Ди Луну, Ринато, отказывались от Симона Бокканегры, а теперь эта партия стала одной из основных для вас...<br /></em>- Я не мог обратиться к этим партиям двадцать лет назад, я не был готов к ним технически. Надо было ждать и набираться опыта.<br />- <em>Есть ли какие-либо партии, от которых вы откажетесь сегодня, но хотите петь в будущем?<br /></em>- За исключением роли Сильвио я никогда не пел в веристских операх. (<em>Хворостовский говорит о партии в опере Р.Леонкавалло “Сельская честь”. – Прим. автора.</em>) Я не считаю, что веризм – мой “конек”. Сейчас я раздумываю, петь ли мне Скарпиа (в “Тоске” Дж.Пуччини). Очень заманчивая роль, и я бы хотел ее спеть. Думаю, в скором времени обращусь к ней.<br />- <em>Веристов вы недолюбливаете?<br /></em>- Не то, что недолюбливаю. Просто мне кажется, что веризм – это, во многом, соревнование с оркестром. Большой объем звучащих инструментов, как правило, провоцирует и несколько форсирует голос. Вот этого я боюсь.<br />- <em>А оперы Вагнера вам интересны?</em><br />- Да, конечно, интересны, но как слушателю.<br />- <em>Вы ощущаете конкуренцию среди певцов, которые пересекаются с вами по репертуару?<br /></em>- На оперном Олимпе места хватает всем. Я с певцами не конкурирую, я их уважаю. Во многом примером для меня является Том Хэмпсон. Талантливый, умный, интеллектуальный, он подходит к своим ролям и своим программам очень интересно и поет “от головы”. Очень хорошо отношусь к Карлосу Альваресу.<br />- <em>Он, кстати, пел Риголетто в недавней постановке Лирик-оперы.<br /></em>- Я знаю, что последние годы он неважно себя чувствует, и желаю ему скорейшего выздоровления.<br />- <em>Из ваших недавних концертов мое внимание привлек совместный вечер с Анной Нетребко в Мюнхене. Расскажите, пожалуйста, в какой она творческой форме?<br /></em>- Она в потрясающей форме. Энергичная, веселая, непосредственная, иногда непредсказуемая...<br />- <em>Та самая Аня, которая была до рождения ребенка?<br /></em>- Такая же Аня. В Мюнхене рядом с ней были муж Эрвин и Тьяго... Тиша... Очень смешной мальчик. Хорошенький...<br />- <em>Тиша – это по-русски?<br /></em>- Его зовут Тьяго Аура... Она настолько влюблена в своего мужа, что ребенка решила назвать так, как он хотел... Бедный мальчик... (<em>Смеется.</em>) А по-русски мы зовем его Тишей. (<em>5 сентября 2009 года сыну Анны Нетребко исполняется один год. – Прим. автора.</em>) Анечка безумно популярна в Германии, в Америке. У нее масса поклонников, которые таскаются за ней днями и ночами. Она без конца в движении, у нее масса разных проектов. Голос у нее немного изменился, он стал полнее, так скажем. Наверняка она подумает о расширении своего репертуара. Я преклоняюсь перед ее стойкостью и энергией. Она успевает все!<br />- <em>Недавно вы вместе с Рене Флеминг выступили в роли гидов по Петербургу. Расскажите, пожалуйста, об этом проекте.<br /></em>- Мы с Рене Флеминг снимались в Санкт-Петербурге в американо-российском музыкальном фильме. Я не принимал участия в экскурсиях, она этим занималась сама, рассказывала об истории Питера. Мы вместе записали разговорную часть, а все остальное время пели шедевры оперной классики - арии из опер Чайковского, два дуэта из “Трубадура” и дуэт из “Симона Бокканегры” - и камерную программу, где исполнялась музыка русских композиторов. Пели в двух залах Юсуповского дворца и в Петергофе. В съемках картины участвовал “Ленфильм”. Картина снята в формате “HD” для телевидения и будет показана прежде всего американской публике. Кроме Америки фильм покажут в России и по европейскому каналу “Арте”. Рене была просто потрясающая. Она прекрасно пела, была замечательным гидом, проводила на съемках практически двадцать четыре часа в сутки. Удивительный человек!.. Сборным оркестром Петербурга дирижировал Константин Орбелян. Мне кажется, получился очень красивый фильм. Будем ждать премьеры.<br />- <em>Все в предвкушении еще одной премьеры - вашей новой программы с песнями Игоря Крутого. Чем вас привлекли его песни, и почему вдруг такой неожиданный поворот в вашей творческой судьбе?<br /></em>- Мне стало несколько скучно в своем амплуа. Песни Крутого всегда отличались своим мелодизмом, но в новой программе он превзошел самого себя. Мелодии разнообразные, написаны в различных стилях популярной музыки, очень выигрышны для голоса и требуют большого вокального диапазона. В программе – огромное количество электронных находок, которые, как правило, невозможно вынести на сцену и исполнить. Я пою на трех языках: итальянском, французском и русском. Мне было интересно работать в новом для себя жанре. На протяжении двух лет мы записывали, переписывали, спорили; на протяжении двух лет шел очень интересный творческий процесс. Я ловил себя на мысли, что мне просто не хотелось ничем другим заниматься, кроме как этой музыкой. Посмотрим, что получится, когда эта работа выйдет на суд зрителей. Надеюсь, что кроме концертов в Москве, Санкт-Петербурге и Киеве будут еще поездки по России, а также американские выступления... Это большой, трудный, дорогостоящий проект.<br />- <em>Я очень надеюсь, что вы и в Чикаго приедете с этим проектом.<br /></em>- В Чикаго большая русскоговорящая аудитория, и поэтому нужно будет обязательно выступить здесь. Но я надеюсь, что и американская публика придет на эту программу.<br />- <em>Как отразился экономический кризис на ваших американских контрактах?<br /></em>- Я не так часто появляюсь в Америке. В оперных театрах пою очень выборочно. В основном, в МЕТе, где, в принципе, гонорары чисто символические. Петь в Метрополитен-опере - прежде всего вопрос престижа. Там я пою регулярно и надеюсь, что буду петь до последних дней моей карьеры. В Сан-Франциско и Чикаго появляюсь все реже и реже. Пожалуй, все, если говорить об оперных театрах. Все свои новые программы я показываю в Карнеги-холле. В следующем году в “Радио-сити-мюзик-холле” будет показана программа с Крутым. У меня бывают интересные туры и концерты на музыкальных фестивалях. Фестиваль в Равинии – безусловно очень интересный, известный и почетный. Участвовать в нем – большая честь.<br />- <em>Как вам работается с Конлоном?<br /></em>- Я его очень люблю. Мне нравится его энергия, обаяние, знание материала... Он – настоящий оперный дирижер, настоящий лидер. У Джимми хорошая аура. Он очень доброжелателен, он помогает молодым певцам, поддерживает всех нас. С ним комфортно петь. Мы – друзья, мне интересно с ним общаться.<br />- <em>Он мне говорил замечательные слова о вас и вашей супруге...<br /></em>- Мы с ним достаточно давно друг друга знаем. Джимми хочет, чтобы я приехал в Лос-Анджелес. Может быть, “Риголетто” в Равинии станет первым шагом на этом пути.<br />- <em>Две недели назад я брал интервью у Конлона и спросил у него, как возникла идея “Риголетто”. Вот как ответил Конлон: ”Я пригласил Хворостовского в Равинию и поинтересовался, что бы он хотел спеть. Он спросил: “Как насчет “Риголетто”?”. Я сразу согласился, переговорил с президентом Равинии, и все было решено”. Если так просто решается вопрос с выступлением, то у меня для вас есть замечательное предложение. Что если вам каждый год говорить Конлону о своих новых идеях и претворять их в жизнь в Равинии? Пусть это станет доброй традицией. Как вы думаете?</em><br />- Это хорошая идея. (<em>Смеется.</em>) Я очень бы хотел вернуться в Равинию. Еще я бы хотел спеть в Лирик-опере в большом сольном концерте. Я знаю, что переговоры ведутся. Возможно, в скором времени такой концерт состоится.<br />- <em>До обидного мало звучит русская опера в Чикаго! В прошлый раз вы говорили мне о своей мечте спеть Бориса Годунова. Может быть, Чикагский симфонический, Джеймс Конлон, Лирик-опера, Равиния, – это те люди и те места, с кем и где можно попробовать?<br /></em>- Вы озвучили идею, которая у нас зреет уже давно. Мы говорили с Джимми Конлоном по поводу “Бориса Годунова”. Почему бы и нет? Тем более, что Джимми прекрасно знает эту оперу. Это было бы очень интересно. К тому же нельзя не учитывать, что на данный момент в оперном мире имеется огромное количество русских певцов, которые поют на очень высоком уровне. Чтобы собрать русский спектакль, сил будет предостаточно.<br />- <em>И в Чикаго есть люди, которые помогут осуществить этот проект...<br /></em>- Абсолютно с вами согласен. Надеюсь, эта идея осуществится.<br /><br />Итак, уважаемые читатели, идея новой постановки у Дмитрия Хворостовского и Джеймса Конлона зреет давно, так что, возможно, в будущих сезонах мы вновь встретимся с замечательным русским певцом. Будем ждать!<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-8671084996477845782?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com0tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-68801010026741404132009-08-20T16:30:00.000-05:002009-08-20T16:31:25.435-05:001932 год. Париж. Улица Буассье. Скопление машин за несколько кварталов до дома 45, где расположен знаменитый концертный зал Гаво (Salle Gaveau). В зале – цвет французской культуры: Жан Кокто, Пабло Пикассо, Артур Онеггер, Андре Жид. В тот вечер, кажется, весь Париж собрался на концерте молодого немецкого композитора Курта Вайля. Среди исполненных произведений была короткая пьеса “Зонгшпиль Махагони”. Дирижер Морис Абраванель вспоминал: “В тот вечер Вайль завоевал Париж. Мне кажется, то был величайший концерт после Русских сезонов... За кулисами Игорь Стравинский стал убеждать, что “Махагони” можно показывать в один вечер с его “Историей солдата””.<br />Спустя семьдесят семь лет идея Стравинского воплотилась в жизнь в театре “Мартин”. Два редко исполняемые сочинения - “Зонгшпиль Махагони” Курта Вайля и “История солдата” Игоря Стравинского – прозвучали в один вечер (4 августа) на музыкальном фестивале в Равинии.<br /><br />“Зонгшпиль Махагони” – первая совместная работа поэта и драматурга Бертольта Брехта и композитора Курта Вайля. Брехт обрадовался, когда Вайль заинтересовался его зонгами. К моменту их знакомства в 1927 году Вайль - ученик известного композитора Бузони - уже приобрел имя. Он сочинял музыку, находился под влиянием Стравинского, гастролировал со струнным квартетом и говорил о новой музыке для кино и молодежных клубов. Бузони сердился на талантливого ученика, потому что считал эти новые веяния изменой серьезной музыке. “Вы хотите стать Верди для бедных”, - говорил Вайлю Бузони. А Брехту сразу понравился тихий, застенчиво улыбающийся, толстогубый добряк с толстыми круглыми очками, они отлично поняли друг друга. Размышляя над музыкой “Махагони”, Вайль обратился к джазу. Джаз – живой, доступный, свободный. Махагони - это сказочный американский городок, населенный неунывающими золотоискателями, ковбоями, бродягами, городок салунов, игорных домов, притонов. Даже Бог приходит в Махагони “в парах виски”. Тут без джаза не обойтись!..<br />Премьера “Зонгшпиль Махагони” состоялась летом 1927 года на фестивале в Баден-Бадене, ее поставили в ряду камерных опер. Режиссером выступил сам Бертольт Брехт, среди исполнителей выделялась жена Вайля, молодая певица Лотта Ленья - подвижная, остроумная, задиристая. Успех “Махагони” бесспорен. Сочинение в том же году включили в свои передачи радиостанции Штутгарта и Франкфурта-на-Майне. Казалось бы, счастливая жизнь “Махагони” обеспечена, однако вскоре про пьесу забыли. Только после триумфа “Трехгрошовой оперы” авторы решили вернуться к “Махагони”. В 1930 году из короткого скетча “Махагони“ Вайль и Брехт создали трехактную оперу “Возвышение и падение города Махагони”. Трое беглецов - вдова Бегбик и два ее приятеля - удрав от полиции, основывают в пустыне город Махагони. Городской девиз: “Здесь позволено все себе позволять”. Были бы только деньги. Все, кто может платить, вправе обжираться, драться, пьянствовать, ласкать веселых женщин. Иных гуляк избыток наслаждений убивает, другие продолжают наслаждаться. Махагони - город благополучия и радости, которые покупаются за деньги. Аллегория Брехта более чем прозрачна. Собственно, она и задумывалась как лобовая, такова природа брехтовского театра. На сцене под вывеской “Махагони” подвешена табличка с цифрами “666”. Здесь молятся двум богам – свободе и деньгам. Город Махагони – царство свободы. Здесь можно все. Любой каприз за счет клиента. Нельзя только одного – не иметь денег. За это преступление карают смертью. Так высмеивается буржуазная мораль, а заодно и романтическая идеализация Америки.<br />На премьере в Лейпцигской опере большинство зрителей аплодировали, но некоторые свистели, шикали, кричали: “Позор!”, “Свинство!” Скандалы повторились и в других городах Германии...<br />В театре “Мартин” скандала не было. Все было чинно и спокойно, даже слишком спокойно для дерзкой пьесы Брехта и агрессивной музыки Вайля. От солистов хотелось более эмоционального выступления. Наверно, потому, что сама вульгарно-экстравагантная музыка “Махагони” подразумевает резкое, в чем-то вызывающее исполнение. <br />Все солисты молоды, все они – недавние победители песенного конкурса имени Лотте Ленья. Конкурс проводится с 1998 года под патронажем фонда Курта Вайля и за одиннадцать лет стал достаточно известным и популярным. Назову только двух победителей прошлых лет. В 2002 году конкурс выиграла хорошо известная нам сопрано Николь Кэбелл, исполняющая сегодня ведущие партии на сценах лучших оперных театров мира. То же самое можно сказать про Элайн Альварес – недавняя Мими из “Богемы” Дж.Пуччини в Лирик-опере. Кто знает, может быть солисты “Махагони” после Равинии тоже получат интересные предложения? От всей души желаю им этого! А пока запомним эти имена и будем следить за ними: Эми Джастман, Ребекка Джо Лоеб, Джеймс Бенджамин Роджерс, Брэй Уилкинс, Пол Корона, Джонатан Мичи. <br /><br />Если “Зонгшпиль Махагони” – короткий скетч, то “История солдата” Игоря Стравинского - “сказка о беглом солдате и черте, читаемая, играемая и танцуемая, в двух частях, для чтеца, двух артистов (Солдат и Черт), мимической роли (Принцесса), кларнета, фагота, тромбона, ударных, скрипки и контрабаса”. В основе “Истории солдата” - русская народная сказка из сборника Афанасьева, переложенная либреттистом Шарлем Рамю. В “Диалогах” Стравинского читаем: “Сюжет я обнаружил в одной из сказок Афанасьева о солдате и черте... Афанасьев собрал свои рассказы среди крестьян-рекрутов русско-турецкой войны. Однако мой замысел состоял в том, чтобы отнести нашу пьесу к любой эпохе, ко многим национальностям и ни к одной в отдельности... Названия местности также были вымышлены, они должны были меняться в зависимости от места, где давался спектакль. Я по-прежнему поощряю постановщиков в придании спектаклю локального колорита...”<br />Стравинский сочинил “Историю солдата” в 1918 году, обозначив переход от балетной к театральной фазе своего творчества. Этот переход композитору пришлось сделать не по своей воле. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Спасаясь от большевиков, Стравинский приехал в Швейцарию, где и воплотил свой замысел. Он рассчитывал ездить с представлением по деревням и показать его по всей Швейцарии, однако вскоре после премьеры в Европе вспыхнула эпидемия испанского гриппа. Стравинский заболел, и гастроли по стране отменились.<br />Итак, “История солдата” читается, играется и танцуется. Самое главное, что, в отличие от статичной постановки “Махагони”, во втором отделении вечера все это и было преподнесено на высочайшем уровне. Не было только “придания спектаклю локального колорита”. Но, я думаю, что такая задача режиссером не ставилась. Зато мы увидели настоящий драматический спектакль, в котором камерный ансамбль солистов Чикагского симфонического оркестра под управлением Джеймса Конлона органично вписывался в канву произведения. Спектакль “История солдата” – режиссерский дебют выпускника Северо-Западного университета и международной театральной школы “L’Ecole Jacques-Lecoq” в Париже Дэвида Левковича. В этом спектакле режиссер использовал решения, которые получили сценическое воплощение в Джульярдской школе. Потому и оба исполнителя главных ролей - Амари Читом (Солдат) и Финн Витрок (Черт) - оказались выпускниками драматического отделения Школы. Играли они просто великолепно! Партию Принцессы выразительно исполнила пластичная и элегантная Андреа Миллер. В роли Чтеца - Кристофер Ратерфорд. Глядя на его органичное существование на сцене, невозможно было поверить, что перед нами непрофессионал. Каково же было мое удивление, когда я прочел в программке, что он - художник-минималист!<br />Но главное в спектакле - замечательная музыка Игоря Стравинского! Обыгрывание русских народных песен и мелодий объединяется в “Истории солдата” с маршем, вальсом, танго, фокстротом, регтаймом и... джазом. Здесь мы снова находим переклички с Куртом Вайлем. Подобно немецкому композитору, Стравинский тоже был под впечатлением от новой необычной музыки. Он пишет: “Джаз означал совершенно новое звучание моей музыки, и “История солдата” отмечает окончательный разрыв с русской оркестровой школой, на которой я был воспитан...”<br />На репетициях “Истории солдата” Стравинский вновь встретился со швейцарским дирижером Эрнестом Ансерме. Именно по рекомендации композитора в 1915 году Ансерме стал главным дирижером Русского балета Дягилева и гастролировал с ним во многих странах мира. В будущем Ансерме часто оказывался первым исполнителем многих произведений Стравинского.<br /><br />Концерт, состоявшийся в театре “Мартин”, был частью программы “Воскрешение из небытия”. В этой программе звучит музыка, которая в фашистской Германии была объявлена “дегенеративным искусством” и подлежала запрету и уничтожению. Инициатором и вдохновителем программы является музыкальный руководитель Равинии дирижер Джеймс Конлон. Не перестаю удивляться энергии дирижера, из года в год (вот уже пятнадцать лет!) открывающего широкому слушателю огромный пласт музыки двадцатых-тридцатых годов XX века. Их было не один, не два композитора, погибших в концлагерях или пострадавших от нацистов, а двадцать, двадцать пять, может быть, больше... В недавней беседе со мной Джеймс Конлон сказал: “Эта музыка разная. Кому-то она нравится, кому-то - нет. Это совершенно нормально. Не обязательно ее любить. Единственное, чего я хочу, - чтобы она была доступна широкому слушателю. То, что эта музыка остается неизвестной, - величайшая несправедливость и огромная потеря для нашей цивилизации”. Попытки Конлона вернуть сочинения забытых композиторов в историю культуры XX века начинают приносить первые плоды. В Парижской опере была поставлена первая опера Землинского, в “Ла Скала” – его “Флорентийская трагедия”. Одним из двух условий, на которых Конлон согласился занять пост музыкального руководителя Оперы Лос-Анджелеса, стала постановки оперы Землинского и других забытых композиторов его эпохи. Вторым условием Конлона явилось возобновление тетралогии Вагнера “Кольцо Нибелунгов”. В итоге Опера Лос-Анджелеса стала первым крупным американским театром, проявившим интерес к этому репертуару. Свою популяризаторскую роль Конлон не забывает и в Равинии. В прошлые годы в программе “Воскрешение из небытия” звучали сочинения Виктора Ульмана, Эрвина Шулхофа и Александра Землинского. Одним из главных событий фестиваля “Равиния-2009” стала музыка Курта Вайля.<br /><br />“Зонгшпиль Махагони” – не единственное произведение Курта Вайля, прозвучавшее этим летом в Равинии. В другой программе (8 августа) бродвейская звезда Петти Люпон солировала в балете с пением (так называется у Вайля это произведение) “Семь смертных грехов”, а также исполнила песни из мюзиклов Вайля. Этот концерт тоже имеет свою предысторию. Дело в том, что Люпон встретилась с Конлоном в стенах Джульярдской школы и с тех пор продолжается их дружба и творческое сотрудничество. В 2007 году именно по приглашению Конлона Люпон дебютировала на оперной сцене. Пусть простит меня уважаемая певица, но я с восхищением позволю себе назвать ее возраст. Из мюзиклов в оперу Петти Люпон перешла в пятьдесят восемь лет! Она исполнила партию Леокадии Бегбик в опере Вайля “Возвышение и падение города Махагони” в Лос-Анджелесе. Спектакль был выпущен на DVD и удостоен двух премий “Грэмми” в престижных номинациях “Лучшая запись в категории классической музыки” и “Лучшая запись оперы”. Спустя год Петти Люпон принимала уже премию “Тони” за лучшую женскую роль (мамы Розы) в мюзикле “Цыганка”. Во время церемонии вручения награды певица поблагодарила президента Равинии Уэлса Кауфмана и в целом музыкальный фестиваль, где она впервые сыграла маму Розу в 2006 году.<br /><br />Исполнение произведений немецкого композитора стало возможным благодаря спонсорской поддержке фонда Курта Вайля. В Равинии побывал президент фонда профессор Ким Ковалке. За час до каждого концерта (4 и 8 августа) в театре “Мартин” состоялись встречи Ковалке и Конлона со зрителями. Я был на одной из них и могу сказать, что встречи эти проходили очень интересно. Вел беседу Уэлс Кауфман. Он умело задавал тему, а замечательные рассказчики Ковалке и Конлон преподносили много любопытных и малоизвестных фактов из жизни и творчества Курта Вайля.<br />Программа “Воскрешение из небытия” вернется в Равинию следующим летом.<br /><br />PS.<br />В прошедшие выходные двумя блестящими концертами закончились выступления Чикагского симфонического оркестра в Равинии. 14 августа Виолончельный концерт Дворжака с оркестром исполнил Йо-Йо Ма, а на следующий день в концертном исполнении оперы Дж.Верди “Риголетто” в главной партии выступил Дмитрий Хворостовский. Перед концертом он любезно согласился ответить на мои вопросы. Читайте интервью с Хворостовским в следующем выпуске газеты “Реклама”.<br />Теперь Чикагский симфонический оркестр отправляется на каникулы. В сентябре оркестру предстоит очередное европейское турне: Берлин, Люцерна, Вена, Париж, Лондон. В Чикаго оркестр вернется в конце сентября, а 3 октября в Симфоническом центре состоится торжественное открытие нового, сто девятнадцатого сезона. <br />Адрес Чикагского симфонического центра: 220 S. Michigan Ave, Chicago, IL 60604. Билеты на все концерты нового сезона можно заказать по телефону (312) 294-3000 или зарезервировать на Интернет-сайте <a href="http://www.eurochicago.com/sites/dd.html">http://www.cso.org/</a>.<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-6880101002674140413?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com1tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-84644457411003578632009-08-13T09:15:00.001-05:002009-08-13T09:18:44.637-05:00Выдающийся генетик, ученый с мировым именем Юрий Семенович Верлинский еще при жизни стал фигурой легендарной. Благодаря ему родилось более десяти тысяч здоровых детей, с помощью его методики сотни больных детей стали здоровыми. К чудо-доктору приходили родители с больными детьми и женщины, отчаявшиеся забеременеть, семьи с генетической предрасположенностью и те, которые хотели иметь ребенка определенного пола... Чудо-доктор помогал всем! Эмигрант из Советского Союза - страны, долгие десятилетия считавшей генетику лженаукой, - стал одним из ведущих генетиков в США – стране, объявившей генетику наукой XXI века. Какая же горькая несправедливость в том, что человек, подаривший миру тысячи здоровых детей и всю свою жизнь посвятивший борьбе за здоровье людей, сам ушел из жизни так рано; что его, всю жизнь спасавшего других, спасти не удалось!<br />Юрий Семенович Верлинский умер 16 июля. Ему было всего шестьдесят пять лет.<br />Родным детищем Верлинского многие годы был Институт репродуктивной генетики: здесь он работал, занимался исследованиями, писал научные статьи, готовил доклады, общался с коллегами. В Институте он жил... Теперь, после смерти отца, бразды правления Институтом перешли к сыну.<br />Недавно я побывал в Институте репродуктивной генетики и встретился с его президентом Олегом Юрьевичем Верлинским. В эксклюзивном интервью газете “Реклама” он любезно согласился рассказать о своей жизни, работе, перспективах науки, которой занимается, и, конечно, о своем отце – великом труженике Юрии Семеновиче Верлинском.<br /><br /><strong>“Первый замороженный эмбрион”<br /></strong><br />- Юрий Семенович родился 1 сентября 1943 года в Сибири, в городе Ишиме, на юге Тюменской области. Он себя называл первым замороженным эмбрионом.<br />- <em>Как он оказался в Тюмени?<br /></em>- 1943 год. Война. Харьков был захвачен. Бабушка уехала с сыном в эвакуацию. Так они оказались в Ишиме. После войны вернулись в Харьков.<br />- <em>Расскажите, пожалуйста, как становятся генетиками в стране, где генетика была объявлена лженаукой?<br /></em>- Отец с детства интересовался биологией. Мальчиком он вступил в клуб юных натуралистов при Харьковском зоопарке, помогал лечить больных животных. Он закончил биологический факультет Харьковского медицинского института. Тогда уже генетику стали воспринимать как науку. Его диссертация по цитогенетике называлась: “Цитогенетические характеристики опухолевых клеток щитовидной железы”.<br />- <em>Каковы были первые шаги вашего отца в науке?<br /></em>- Он работал в НИИ эндокринологии и гормонов, вел несколько тем. Его лаборатория изучала влияние анаболиков на генотип и хромосомы пловцов. В 1972 году отец стал заниматься пренатальной диагностикой, то есть диагностикой зародышей. В Советском Союзе она не была развита, ею только начинали интересоваться, хотя за рубежом уже появился амниоцентез - процедура, проводимая в период беременности для исследования хромосом плода. Она необходима для определения пола и здоровья младенца до родов.<br />- <em>Получается, что, несмотря на закрытость общества, Юрий Семенович не был изолирован от остального мира, а был в курсе всех последних достижений?<br /></em>- До нас доходили научные работы западных ученых. А еще были съезды, куда со всего мира приезжали генетики. Советский Союз всегда старался доказать всему миру, что он впереди планеты всей, в том числе в области генетики. На этих съездах отец общался со своими зарубежными коллегами. В конце семидесятых годов он включился в разработку нового анализа пренатальной диагностики – биопсию хориона. Этот анализ делается на ранней стадии беременности и может предсказать многие наследственные заболевания. Отец хотел проводить исследования, связанные с этим анализом, но в НИИ отказались спонсировать этот проект. После этого он решил уехать.<br />- <em>То есть его отъезд был связан только с профессиональной деятельностью?<br /></em>- Ему больше ничего не надо было. Он получал девяносто рублей в месяц, но ему не нужны были деньги. У нас была маленькая двухкомнатная квартира, типичная советская пятиэтажка-“хрущевка”, но он не обращал на это внимания. Юрий Семенович хотел развивать науку, а ему не давали это делать. Поэтому он уехал.<br />- <em>А если представить на секунду, что ему разрешили бы заниматься своими исследованиями...<br /></em>- Он бы смирился и с крохотной квартирой, и с маленькой зарплатой. Отец уехал только потому, что ему не давали работать.<br />- <em>Что вы помните из вашего детства?<br /></em>- Помню наш дом, двор и мусорку посередине двора, вокруг которой мы играли в футбол. Помню, как мы с мамой шли из садика домой и каждый раз становились в какую-нибудь очередь... Помню дедушку. Он был уникальный человек. В семнадцать лет добровольцем ушел на фронт. Служил лейтенантом, начальником роты штрафбата. Он рассказывал, что когда в Сталинграде рота попала под обстрел, он спас людей тем, что приказал всем спрятаться в канализационном люке... Первый раз ему прострелили ногу в начале 1942 года, когда он форсировал Днепр. Он перевязал ногу поясом, чтобы не умереть от кровотечения, и пошел дальше. В 1943 году он был снова ранен и после этого уже не воевал. Я помню, когда у него еще была одна нога, он приезжал к нам на “Запорожце”...<br />- <em>Вы уехали с ними вместе?<br /></em>- Я уехал с родителями. Нам сказали: “Забирайте вашего отца-инвалида и уезжайте с ним”, но мой дед был непреклонен: “Я – ветеран, кровь проливал на войне, а вы меня из страны хотите выпихнуть?!”<br /><br /><strong>“В науке патентов быть не должно!”<br /></strong><br />- <em>Сколько вам было лет, когда вы уехали из Советского Союза?</em><br />- Восемь.<br />- <em>С чего вы начали вашу американскую жизнь?<br /></em>- Родители учили английский, а я пошел в школу. Моего папу знали по публикациям, и это ему помогло. Первые исследования биопсии хориона он проводил в Michael Reese Hospital вместе с акушером-гинекологом, доктором Норманом Гинсбергом. Они стали первыми учеными в США, которые начали делать этот анализ. Пренатальная диагностика стала первым шагом к решению другого вопроса: как вообще избежать рождения ребенка с наследственными болезнями? Для этого Юрий Семенович придумал концепцию преимплантационной генетической диагностики (ПГД).<br />- <em>В чем суть этой концепции?<br /></em>- Эту концепцию отец “подсмотрел” в Художественной галерее в Израиле, на картине Хоана Миро. Он увидел приплюснутый с одной стороны круг, на нем - красные и желтые круги. Отца осенило: точно так же выглядит яйцеклетка! Из Израиля он вернулся с готовым решением. Если сделать биопсию полярного тельца яйцеклетки, по этому тельцу можно сказать, что осталось в яйцеклетке, и таким образом сделать анализ до фертилизации (оплодотворение). Про будущий эмбрион можно будет сказать все: и цвет глаз, и цвет волос, и пол, и предрасположенность к заболеваниям. Отец начал делать исследования в этой области, создал инструменты, микроскопы... А потом у нас родился первый здоровый ребенок. Недавно в Америке вышел фильм “Мой ангел-хранитель” (<em>Таково русское название фильма “My Sister’s Keeper”. – Прим. автора.</em>). Сценарий картины написан по реальному случаю, который был в нашем институте.<br />- <em>Расскажите, пожалуйста, об этом случае.<br /></em>- К нам за помощью обратилась семья Нэш. Их шестилетняя дочь Молли умирала от наследственного заболевания – анемии Фанкони (наследственное заболевание крови с летальным исходом от разновидности лейкемии). В этом случае спасти ребенка может только пересадка костного мозга от совместного родственника, но в ее случае родственников не было, а рожать еще одного ребенка, заведомо рискуя обречь его на ту же болезнь, супруги не хотели. Единственное, что можно было сделать в этом случае, - искусственным путем создать брата или сестру, которые могли бы быть тканесовместимы с больным ребенком и стали бы для нее донором. Мы сделали искусственное оплодотворение, отобрали эмбрион, не несущий в себе ген анемии Фанкони и совпадающий по главным признакам тканесовместимости с больной сестрой. У Молли родился братик, которого назвали Адамом. Его пуповинная кровь, пересаженная девочке, спасла ее от смерти. Молли полностью вылечилась, и Адам растет крепким и здоровым. Сейчас Молли шестнадцать лет. Когда отец умер, Молли прислала нам открытку со словами: “Если бы не доктор Верлинский, меня бы не было в живых”. После этого случая отца стали называть “дизайнером бэби”. Начались разговоры, что теперь можно выбирать кого хочешь, что скоро мы будем выращивать людей на органы, что, конечно же, не так.<br /><br /><strong>“Основная цель института – помочь семьям иметь здоровых детей!”<br /></strong><br />- <em>Какие заболевания можно предотвратить, используя методику вашего отца?<br /></em>- Практически все наследственные заболевания, чьи молекулярные проявления уже известны науке: глухота, слепота, болезнь Дауна, синдром Тэй-Сакса, гемофилия, альбинизм... Мы уже предотвратили рождение более сотни разных наследственных заболеваний.<br />- <em>А диабет и аутизм попадают в категорию наследственных заболеваний?<br /></em>- Для аутизма пока еще не все ясно, нужно индивидуально подходить к каждому случаю. А диабет попадает в ту часть заболеваний, которые еще не до конца изучены наукой, чтобы определять генетическую предрасположенность, но есть все предпосылки начать исследования по его лечению стволовыми клетками. Диабет имеет много разных причин, и поэтому лечение зависит от выявления природы заболевания... В Финляндии существует генотип детей, которым не дают коровье молоко, потому что у таких людей оно может вызвать диабет.<br />- <em>К вам приходят в двух случаях: если женщина не может забеременеть или когда семья знает о риске рождения больного ребенка с наследственным заболеванием...<br /></em>- Да, в первом случае мы помогаем женщине забеременеть, во втором - можем сделать так, чтобы она имела ребенка без наследственного заболевания. Но есть еще третий случай. Приходит женщина и говорит, что у нее пять девочек, а она хочет мальчика. Это называется “family balance”. Такая процедура официально разрешена, если в семье не менее трех однополых детей.<br />- <em>Юрий Семенович обладал патентом на свои изобретения?<br /></em>- Нет, он сознательно отказался делать патент. Он говорил, что в науке патентов быть не должно!<br />- <em>Но при этом у каждого ученого есть патенты...</em><br />- Он считал это неправильным. Он был убежден, что научные патенты мешают развитию науки.<br />- <em>Юрий Семенович рассказывал про один случай из практики. В институт обратилась женщина, у которой ребенок имел синдром Дауна. Она попросила помочь ей родить ему братика, тоже больного Дауном. И Юрий Семенович отказался...<br /></em>- У нас был еще один случай. К нам пришла семья карликов, которая хотела иметь ребенка-карлика. У них все в доме рассчитано на карликов. Что они будут делать с ребенком нормального роста? Однако отец им отказал. Они долго возмущались, говорили: “Какое вы имеете право? Карлик – это не заболевание, мы нормальные люди...”. Но Юрий Семенович был непреклонен. Наша цель заключается в том, чтобы диагностировать болезнь и избегать ее, а не работать на болезнь. Основная цель института – иметь здоровых детей!<br /><br /><strong>“Эмбриональные стволовые клетки – будущее медицины”<br /></strong><br />- <em>Одна из самых обсуждаемых проблем в обществе – исследование стволовых клеток. Почему вдруг все так взбунтовались против этих исследований?<br /></em>- Существуют взрослые и эмбриональные стволовые клетки. Для того, чтобы сделать эмбриональную линию, надо разрушить эмбрион. Церковь и прошлая американская администрация заявили, что они против этого. Мы пытались объяснить, что эти эмбрионы все равно выкидываются пациентами, но нас не хотели слушать. Нельзя разрушать, и все!<br />- <em>Чем так ценны эмбриональные стволовые клетки?</em><br />- Они являются лучшим источником лечения. Из эмбриональных клеток можно вылечить все, а из взрослых – только некоторые ткани. К примеру, можно из жира человека взять взрослые стволовые клетки и вколоть в место перелома, и перелом срастется намного быстрее. Но мышечные клетки нельзя вырастить из взрослых стволовых клеток, для них нужны эмбриональные. Когда речь идет о пороке сердца или нервных клетках, тоже нужно брать эмбриональные клетки. Эмбриональные стволовые клетки – будущее науки!<br />- <em>Когда администрация Буша запретила исследования, она ведь вам перекрыла кислород?<br /></em>- Нет, она запретила исследования за государственные деньги, и мы не могли сотрудничать со многими университетами. Но за свои деньги – пожалуйста. Мы не прерывали исследований ни на день! Мы – одни из пионеров в этой области. Науку повернуть вспять нельзя. Если исследования закроют в Америке, они всегда будут в Европе. Европа уже впереди. Из-за законов Буша Америка отстала от Европы.<br />- <em>За счет чего окупаются ваши исследования?<br /></em>- За счет клинической практики. У нас в институте два направления: клиническое и научное. Юрий Семенович перевел преимплантационную диагностику из исследовательской сферы в клиническую дисциплину и поставил ее на массовый поток. Клиническая практика кормит науку.<br />- <em>Так что, в скором будущем мы перестанем болеть?</em><br />- Мы станем быстро выздоравливать. Любое повреждение может в будущем быстро лечиться с помощью стволовых клеток.<br /><br /><strong>“Верлинский будет? Тогда меняем доклад”</strong><br /><br />- ...На всех научных конференциях его боялись. Он всегда задавал неудобные вопросы. На конференциях часто приходилось слышать: “Верлинский будет? Тогда меняем доклад”. Знали, что если кто-то скажет неправду, Верлинский встанет и прервет доклад. Но если он доклад одобрял, это значило очень много. <br />- <em>Каким он был в семье, в жизни?<br /></em>- Он все время был на работе. Работа была его жизнью и его домом. Он вникал в каждую мелочь, он всегда был в курсе всего, что происходило в институте. В офисе он сделал себе туалет с душем, там у него висели костюмы, галстуки... Когда нужно было куда-то ехать с мамой, он ей звонил: “Одевайся и жди меня”. После мероприятия он завозил маму домой и ночью возвращался в институт проверить рапорты. Он был уникальный человек! Умирающий, он лежал в больнице и звонил в институт по три раза в день, говорил с руководителями лабораторий, интересовался, что сделано, давал новые задания... Он звонил мне и говорил: “Я, может, сегодня засну от наркоза. Ты проверь то-то и то-то. Завтра утром скажешь”. Умирая, он держал руку на пульсе всех дел.<br />- <em>Он знал всю серьезность своей болезни?<br /></em>- Он знал и боролся с болезнью до последнего дня. К сожалению, он не успел спасти себя, но то, что он придумал для борьбы с раком, поможет людям в будущем. Он оставил много идей, и мы постараемся воплотить их в жизнь. Моя мама Любовь Михайловна Верлинская возглавит Центр памяти отца (“Yuri Verlinsky Center for Stems Cells Research and Education”). Она работала гистологом в лаборатории Michael Reese Hospital, вела опыты на обезьянах и крысах. Когда родились внуки, ушла с работы, воспитывала детей. Сейчас внуки подросли, папы нет, и она собирается вернуться на работу.<br />- <em>Как у вас проснулся интерес к генетике? Глядя на отца?<br /></em>- Отец всегда старался привить мне интерес к науке. Когда в школе все мои приятели работали смотрителями на пляжах, я работал в его лаборатории, делал кариотипирование. Я закончил химический факультет Бостонского университета, аспирантуру и стал работать в папином институте. Как раз в это время Институт расширялся, и отец посылал меня создавать филиалы в разных странах. Со временем он стал готовить меня в качестве своего преемника...<br />- <em>Для вас Институт – тоже образ жизни?<br /></em>- Да, я тоже здесь живу каждый день с утра до вечера. Занимаюсь наукой, но еще больше бизнесом. Иногда жизнь заставляет заниматься, чем надо, чтобы все остальные могли заниматься, чем нравится. А бизнесом, как и наукой, нельзя управлять, приходя на работу в девять и уходя в пять. Наш центр открыт двадцать четыре часа в сутки. Я ухожу, а некоторые специалисты только приходят. Клетки растут по расписанию. Иногда нужно посадить их в четыре и придти в двенадцать, чтобы снять. Многие центры со всего мира присылают нам материал на анализ. Эти материалы могут придти ночью, и надо оперативно их обработать, чтобы к утру выдать результат.<br />- <em>Вы бы хотели, чтобы ваши дети пошли по вашим стопам?<br /></em>- У меня трое детей: два десятилетних мальчика (Майкл и Тим), и девочка Мишель – ей восемь лет. Я не знаю, кем они будут. Они еще маленькие. Хотелось бы, чтобы кто-то из них занял мое место. Но толкать я их на это не буду.<br /><br /><strong>“Мы – одна большая семья”<br /></strong><br />- <em>Расскажите, пожалуйста, о сотрудниках вашего института. Вы уже упомянули доктора Гринсберга. Он до сих пор работает с вами?<br /></em>- Он с нами, он делает для нас часть процедур, но у него есть и своя клиника. Очень многие люди пришли работать к отцу и работают у нас до сих пор. Доктор Светлана Речицки, доктор Анвер Кулиев (он когда-то представлял СССР во Всемирной организации здравоохранения) – они работают в Институте с момента основания. Нам нужны не просто специалисты, а люди, увлеченные наукой. Мы дружим между собой, общаемся. Мы - одна большая семья. А иначе невозможно.<br /><br />К сожалению, я никогда не встречался с Юрием Семеновичем Верлинским, но после беседы с его сыном думаю, что дело отца – в надежных руках! Как и его отец, Верлинский-младший фанатично предан любимому делу; подобно отцу он полон желания и энергии продолжать двигать вперед Науку. <br />На прощание Олег Юрьевич показал мне Институт. Внешне он ничем не примечателен: обычное двухэтажное кирпичное здание на оживленной чикагской улице. Спешащие мимо него пешеходы даже не догадываются, что внутри этого здания находится самый большой в мире банк стволовых клеток. Чтобы увидеть хранилище, надо подняться на второй этаж. На первом – клиника: в специально оборудованных операционных у пациентов собирают яйцеклетки и проводят ПГД. На втором этаже Института расположена лаборатория преимплантационной генетики, где делается молекулярный анализ. И вот, наконец, мы зашли в святую святых: в хранилище стволовых клеток. Клетки хранятся в специальных баках, подключенных к сосуду Дюара жидкого азота (металлический сосуд с вакуумной изоляцией). Баки похожи на винные бочки, и вся комната выглядит, как винный погреб. Ничего особенного. Обычная лаборатория. Однако именно здесь происходят основные исследования в области репродуктивной генетики. Здесь, в этом “обычном” месте, где вершится будущее науки, многие годы работал выдающийся ученый XX века Юрий Семенович Верлинский. Сегодня его дело продолжает сын – генетик нового поколения Олег Юрьевич Верлинский.<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-8464445741100357863?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com0tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-89764455415442575182009-07-31T09:33:00.006-05:002009-07-31T09:50:01.091-05:00Эксклюзивное интервью музыкального руководителя<br />фестиваля в Равинии дирижера Джеймса Конлона<br /><br />Наша беседа началась неожиданно. Джеймс Конлон попросил выслать ему копию интервью со словами: “Я читаю по-русски. Медленно, но читаю. Правда, почти не говорю. Хватит слов только, чтобы не потеряться в метро...”<br />Блестящий музыкант, полиглот, интеллектуал – в добавление ко всем своим замечательным достоинствам Джеймс Конлон еще и великолепный рассказчик. Его характеристики точны и остроумны, его размышления глубоки и мудры, его взгляды на музыку и искусство нестандартны и независимы. Признаюсь, я давно мечтал встретиться с дирижером, но не верил, что когда-нибудь моя мечта осуществится. Какова же была моя радость, когда маэстро согласился уделить мне частицу своего драгоценного времени и рассказать о жизни и творчестве! Наша беседа стала первым обращением дирижера к многочисленной русскоязычной аудитории Чикаго.<br /><br />- Мои прадеды были музыкантами. Прадедушка по материнской линии - эмигрант из Италии. Он приехал в Америку в семидесятых годах XIX века. Моя мать – наполовину итальянка. Дедушка – немец. Я родился в Нью-Йорке в многодетной семье. С детства родители прививали мне интерес к литературе. В одиннадцать лет мой лучший друг, сын немецких эмигрантов, пригласил меня в Оперу, и с этого момента я влюбился в театр. В течение четырех месяцев моя жизнь полностью изменилась.<br />- <em>Какая опера была первой?<br /></em>- Случилось так, что это была “Травиата”, но это могла быть любая другая опера. Я слушал их одну за другой: “Севильский цирюльник”, “Дон Жуан”, “Волшебная флейта”, “Летучая мышь”... После того, как я услышал первую оперу, стал брать уроки игры на фортепиано. На следующий год, в двенадцать, начал учиться играть на скрипке. К тринадцати годам для меня стало понятно: я хочу дирижировать! Но в тринадцать лет дирижировать слишком рано, поэтому я продолжал свои занятия. Попутно брал уроки вокала. Голоса у меня никогда не было, но я хотел побывать “в шкуре” солиста оперы. В восемнадцать лет я поступил в Джульярдскую школу и стал самым младшим учеником в классе. В 1972 году, в двадцать один год, я дирижировал оперой в Джульярдской школе.<br />- <em>Правда ли, что сама Мария Каллас посоветовала президенту Джульярдской школы дать вам эту возможность?<br /></em>- Да, правда. Она в то время как раз проводила мастер-классы в Школе. Намечался концерт, но за десять дней до выступления выяснилось, что дирижировать некому. Стали искать замену. Президент Джульярдской школы попросил Каллас прослушать меня. После прослушивания она сказала: “Возьмите этого студента. У него будет великое будущее”. Я очень благодарен Марии Каллас за эти слова. Меня заметили, и с этого момента началась моя дирижерская карьера. В двадцать четыре года я дебютировал с оркестром Нью-Йоркской филармонии, в двадцать шесть – в Метрополитен-опере.<br />- <em>Вы помните ваш первый концерт с Чикагским симфоническим оркестром?<br /></em>- Даже программу сказать могу! Это было в 1977 году. С Линн Харрелл и Ицхаком Перлманом мы играли Двойной концерт Брамса, с Ицхаком - Скрипичный концерт Мендельсона. Во второй вечер был Моцарт и Четвертая симфония Малера. Так что в мой первый уик-энд с оркестром я уже исполнял Малера.<br />- <em>Какие концерты с Чикагским оркестром запомнились вам за эти годы?</em><br />- На этот вопрос невозможно ответить. Это все равно, что спросить, какую музыку мне больше нравится исполнять. У меня в памяти остались даже не столько концерты целиком, сколько маленькие личные воспоминания, связанные с ними. Среди самых ярких - малеровский цикл. Но если вы спросите меня, какие оперы мне запомнились более всего в Метрополитен-опере в качестве приглашенного дирижера, я, не задумываясь, отвечу: “Замечательные русские оперы. 1988 год – “Хованщина”, 1994 – “Леди Макбет Мценского уезда”, дважды - в 1992 и 1997 годах - “Борис Годунов””.<br />- <em>Вы проводите много времени в Европе, дирижируете разными оркестрами. С чем связана эта “охота к перемене мест”?<br /></em>- Работа с оркестрами разных стран составляет важную часть моей жизни. Я никогда не хотел замыкаться только на Америке. Я всегда мечтал открывать мир, путешествовать; я был тем, кого на немецком языке называют “Wanderlust”. Будучи маленьким мальчиком, мечтал о путешествиях в Европу, Азию, Россию. Когда я стал интересоваться классической музыкой, мне стало понятно, что корни классики следует искать в России и Европе. Я жил в Европе более двадцати лет: девять лет работал в Париже (был музыкальным руководителем Парижской оперы), тринадцать лет работал в Кельне, восемь лет был главным дирижером Роттердамского филармонического оркестра, работал в Лондоне, в Италии, каждый год езжу в Москву. Культурные контакты для меня всегда были важной частью моего музыкального развития. Мне кажется, лучшим образованием является возможность пожить в другой стране, в другой культуре. Во время моих путешествий я работаю с музыкантами и просто общаюсь с людьми. В этом - лучший способ учиться и постигать новое.<br /><br />С 2005 года Джеймс Конлон является музыкальным руководителем фестиваля в Равинии, но связи с фестивалем у него давние. Дирижер рассказывает:<br />- В качестве приглашенного дирижера я впервые выступил на фестивале в 1977 году. Так что я знаком с Равинией больше тридцати лет! А в период, когда Джеймс Ливайн был здесь музыкальным руководителем, я дирижировал в Равинии каждое лето. Семнадцать лет подряд! Ни разу не пропустил! В Равинии замечательный фестиваль, но, самое главное, Равиния – летняя резиденция Чикагского симфонического оркестра. Чикагский оркестр - жемчужина Равинии. Способность замечательно исполнять музыку многих стилей и направлений – отличительная особенность этого оркестра! В дополнение к блестящему качеству звука музыканты оркестра великолепно читают с листа и невероятно быстро разучивают новые произведения. Работать с таким оркестром четыре недели каждое лето – огромный источник вдохновения!<br />- <em>Для каждого русскоязычного слушателя незаживающей раной является война. Поэтому от лица наших читателей я бы хотел поблагодарить вас за программу “Воскрешение из небытия”, в которой вы заново открываете миру музыку композиторов, погибших или пострадавших от фашизма. Расскажите, пожалуйста, об идее создания этой программы.</em><br />- Около пятнадцати лет назад я заинтересовался музыкой Александра Землинского, стал изучать его биографию и через нее открыл для себя много новых имен. Я понял, что нами потерян огромный пласт музыки. Не один, не два композитора, а двадцать, двадцать пять, может быть, больше... Целый пласт музыки был объявлен дегенеративным искусством и подлежал уничтожению. Мы восхищаемся творчеством Шенберга, но не знаем, что его учителем был Землинский. Именно Землинский и композиторы его круга были связующим звеном между Малером и послевоенной музыкой. То, что эта музыка остается неизвестной, - величайшая несправедливость и огромная потеря для нашей цивилизации. Я начал предпринимать попытку вернуть сочинения забытых композиторов в историю культуры XX века. Пока этот процесс идет медленно. В Парижской опере я впервые поставил первую оперу Землинского, в “Ла Скала” – его “Флорентийскую трагедию”. Опера Лос-Анджелеса стала первым крупным американским театром, проявившим интерес к этому репертуару. Я делаю все, что могу, и понимаю, что должны пройти годы, прежде чем эта музыка займет свое достойное место в истории мировой культуры. Эта музыка разная. Кому-то она нравится, кому-то - нет. Это совершенно нормально. Не обязательно ее любить. Единственное, чего я хочу, - чтобы она была доступна широкому слушателю.<br /><br />Джеймс Конлон рассказал мне, что создал специальный фонд “OREL”, посвященный памяти композиторов, пострадавших от фашизма. Среди них – Виктор Ульман, Эрих Вольфганг Корнгольд, Павел Хаас, Франц Шрекер, Эрвин Шульхоф и многие другие. Информацию о задачах и направлениях деятельности фонда можно найти на сайте <a href="http://orelfoundation.org/">http://orelfoundation.org/</a>.<br /><br />- Я был в Германии, получил доступ к немецким архивам и занимаюсь, в основном, немецкой музыкой “детей” Брамса, Вагнера, Малера. Мне кажется, от сталинских лет тоже осталась запрещенная музыка. Я верю, что в России найдутся люди, которые откроют для нас эту музыку.<br />- <em>Недавно вы дирижировали в Нью-Йорке оперой Вениамина Флейшмана “Скрипка Ротшильда”... Флейшман – еще одно имя в этом ряду.</em><br />- Да. Выдающаяся музыка ученика Шостаковича. Флейшман погиб во время войны: ушел в ополчение и не вернулся. Опера “Скрипка Ротшильда” осталась незавершенной, ее закончил сам Шостакович. Мы сделали вечер из трех одноактных опер, две из которых - русские. В том числе прозвучала “Женитьба” Мусоргского по Гоголю: даже не опера – скетч.<br />- <em>Когда вы познакомились с русской музыкой?<br /></em>- Я люблю Россию с детства. Я был очарован ею по смешной причине задолго до того, как стал музыкантом. Я очень рано научился печатать на машинке. Когда моя сестра прочитала “Преступление и наказание” и ей надо было написать сочинение по этому роману, я перепечатал его. Один из моих старших братьев учил русский язык. Ему было пятнадцать, мне – девять. У него были русские друзья, один студент приходил в наш дом. Я впервые услышал русский язык, был очарован звучанием русской речи, влюбился в русскую музыку. Первым услышал Мусоргского. Помню, закрылся у себя в комнате и со слезами на глазах стал слушать предсмертный монолог Бориса Годунова. Потом пришел черед Чайковского, Рахманинова, Прокофьева, Шостаковича. Мое увлечение Россией не ограничивалось только музыкой. В школе я прочел “Братьев Карамазовых” и “Идиота”, влюбился в героев русских романов и мечтал поехать в Россию. Я был в Санкт-Петербурге, дирижировал оркестром Мариинского театра. Я благодарен Владимиру Спивакову за то, что он предложил дирижировать его оркестром. Сейчас я не пропускаю ни одного года, чтобы не поработать с Национальным филармоническим оркестром России. Я делаю это с большим удовольствием. Я бы хотел приезжать в Россию намного чаще.<br />- <em>Как вы познакомились с Хворостовским? </em><br />- Мы познакомились с ним в Нью-Йорке после его победы в Кардиффе. (<em>В 1989 году на телевизионном конкурсе Би-Би-Си “Певец мира” в Кардиффе Дмитрий Хворостовский завоевал первую премию. – Прим. автора.</em>) Потом я встречал его то в Нью-Йорке, то в Лондоне, то в Париже. Мы не так часто выступаем вместе. Так, от случая к случаю. Два или три года назад мы вместе сделали “Симона Бокканегру” в Парижской опере. С ним всегда замечательно работается! У него очаровательная жена, двое прелестных детей... Мы всегда с удовольствием общаемся. Недавно он подарил мне свой новый альбом с военными песнями. Мне они очень нравятся. Я пригласил его в Равинию и поинтересовался, что бы он хотел спеть. Он спросил: “Как насчет “Риголетто”?”. Я сразу согласился, переговорил с Уэлсом Кауфманом (<em>президент Равинии. – Прим. автора</em>), и все было решено. 15 августа он будет в Равинии петь Риголетто.<br />- <em>Как бы вы охарактеризовали ваш стиль работы с оркестрами?<br /></em>- Мое артистическое кредо состоит в том, что дирижер должен отказаться от показа себя, не использовать музыку для выпячивания своей собственной артистической сущности, а лишь выражать мысли и идеи композитора. Между зрителем и композитором не должно быть препятствий. Объектом внимания должна быть музыка, а не ее интерпретация дирижером. Главное – музыка!<br />- <em>Я понимаю, что на мой следующий вопрос ответить невозможно, но я все же спрошу. Если бы вам предложили составить список из пяти лучших оркестров мира, какие оркестры вы бы в него включили?<br /></em>- Я отвечу так. В искусстве нет одной вершины, в искусстве много вершин, и эти вершины различны. Кто лучше: Микеланджело или Да Винчи? Пикассо или Мане? Я не приемлю даже предпосылку, что кто-то из них лучше. То же самое и с оркестрами. Если в музицировании есть душа, значит, там есть музыка. Можно создать струнный квартет дома, и если это будет талантливо, люди будут приходить к вам домой слушать музыку; можно играть с детским оркестром, и если этот оркестр будет на хорошем уровне, его будут слушать. Дух музыки может быть на разных уровнях. Поэтому для меня несколько неуместно говорить о лучших оркестрах. Они все разные, и в этой разнице заключена красота музыки.<br />- <em>Но ведь создаются списки, рейтинги...<br /></em>- Меня это не интересует. Это – следствие коммерциализации общества. Это все равно, что сказать: “Лучший дизайнер брюк”. Кто это сказал? Брюки должны быть удобными и хорошо выглядеть. Какая разница, кто их сделал? Мы пытаемся развести все по категориям, даже то, что сравнивать невозможно. Любая категория снижает полноту картины. Так можно сказать о философии, литературе, обо всех видах искусства, но это правда и в отношении людей. Что получится, если мы начнем определять людей по категориям? Этот человек – американец, тот человек – русский. Русские делают так, американцы - так... В итоге получаются стереотипы. При этом люди полнее и богаче стереотипов о них. Стереотипы ведут к навешиванию ярлыков. Для меня стереотипы всегда несправедливы, ибо они сужают полноту жизни.<br />- <em>Кто ваши кумиры в мировой музыке?</em><br />- Композиторы. Кто может быть большим кумиром, чем Моцарт, Верди, Бах, Брамс..? В истории есть, конечно, примеры, когда кумиры в музыке могут оказаться ужасными людьми в жизни. Вагнер – ужасный человек и великолепный композитор. Мой любимый Клод Дебюсси был в жизни неприятным человеком. То же самое можно сказать о Стравинском. Но мы ведь говорим о кумирах в музыке!<br />- <em>Как вы относитесь к модерновым постановкам классических опер?</em><br />- Ничего плохого в модерне нет. Я за модерн. Но – это очень важно! – сущность оперы в том, что главный драматург – композитор. Композитор через музыку уже определил характер действующих лиц, взаимоотношения героев, структуру сюжета. Если это принимается режиссером с уважением, тогда я открыт к любым экспериментам. При этом я не могу принять положение, когда театральные нововведения деформируют основу оперы. У оперы есть душа, и я не хочу видеть эту душу деформированной кем угодно: певцом, дирижером, режиссером. Мы бы никогда не увидели многие оперные шедевры, если бы не музыка. Скажите мне, сколько оперных либретто можно поставить в театре без музыки? “Кавалер роз”? “Электру”? Не уверен. Возьмите одного из величайших либреттистов всех времен Бойто. Можно ли поставить его “Фальстаф” или “Отелло” без музыки? Не думаю. Исключения составляют те произведения, которые изначально создавались не для оперы. Например, пьеса Мориса Метерлинка “Пелиас и Мелизанда”...<br />- <em>Сочинения Пушкина...</em><br />- Да. “Евгений Онегин”, “Пиковая дама”, “Борис Годунов”. Но “Евгений Онегин” – поэма, “Пиковая дама” – повесть. Это - исключения. Сотни опер нельзя поставить, исключив из них музыку. Только музыка заставляет оперу жить!<br />- <em>Бывали ли ситуации, когда вы готовы были конфликтовать с режиссерами и певцами?</em><br />- Все время. (<em>Смеется.</em>) Это часть нашей жизни. Но я помню также прекрасные моменты сотрудничества с выдающимися режиссерами, такими, как Джордж Стрелер, Лев Додин...<br />- <em>А как вам работалось с Вуди Алленом? (В 2008 году Джеймсу Конлону и Пласидо Доминго удалось уговорить Вуди Аллена поставить в Лос-Анджелесе оперу Пуччини “Джанни Скикки”. – Прим. автора.) </em><br />- Очень приятный человек. Я ожидал увидеть капризную звезду, а увидел тихого, спокойного, погруженного в замысел художника.<br />- <em>Как вы относитесь к музыке как к фону, к музыке, которая звучит в магазинах, офисах, медицинских кабинетах, ресторанах? </em><br />- Я не люблю музыку в ресторане – предпочитаю салат. (<em>Смеется.</em>) Я люблю тишину. Тишина прекрасна. Музыка как фон отвлекает. Вообще, правило, при котором музыка должна быть легкой, мне кажется ущербным. Оно вредит интеллектуальному уровню страны. Я – американец, я люблю эту страну, но я имею право ее критиковать. Каждая страна имеет хорошие и плохие стороны. Слабая сторона Америки – недостаток интеллекта. Политические волны восьмидесятых привели к тому, что музыку перестали изучать в школе. В итоге мы получили целое поколение, которое не знает классическую музыку. То же самое можно сказать о классической литературе, танцах, об искусстве вообще. В Америке люди не знают ничего о Достоевском, Пушкине, Данте. Стыдно, но они не знают даже Шекспира!.. Моя основная миссия состоит в том, чтобы бороться за возвращение классического наследия (искусства, литературы, музыки) в детские сады и школы. Дети должны постигать азы классического образования с ранних лет. В этом – залог нашего будущего.<br /><br />Жена Джеймса Конлона – певица Дженнифер Ринго. В семье двое детей. Старшей Луизе – двадцать лет, младшей Эмме – двенадцать. Эмма родилась и первые семь лет провела в Париже. Луиза родилась в Нью-Йорке, но большую часть детских лет провела в Европе: в Германии и Франции. Маэстро говорит:<br />- Когда мы вернулись в Соединенные Штаты, мы дружно решили, что дети должны продолжить французское образование. Коль уж так получилось, что дети свободно говорят на двух языках, то зачем это терять?! Дети пошли во Французский лицей. Сейчас Луиза учится в Нью-Йоркском университете. Мы всю жизнь живем между Европой и Америкой и, конечно, намереваемся продолжить наши странствия.<br />- <em>Что для вас музыка? </em><br />- Музыка – мое хобби и моя страсть. В одиннадцать лет я страстно, в один момент влюбился в музыку. С тех пор моя любовь движет мною. Я всегда говорю детям: надо найти увлечение в жизни и страстно следовать ему. Увлеченность кормит и направляет нас. Увлеченность – вот что делает нашу жизнь насыщенной! А еще я увлечен языками.<br />- <em>Сколько языков вы знаете? </em><br />- Кроме английского я свободно говорю на французском, немецком, итальянском, могу объясниться по-испански, по-голландски, читаю по-русски. Кроме испанского (в детстве я два года учил испанский язык), я не учил языки специально. Для языков мне нужны время и контакты с людьми. Если бы у меня было время выучить еще один язык, этим языком стал бы русский. Но для этого мне надо пожить в России! Увлеченность языком – как увлеченность музыкой. Я слушаю языки, запоминаю новые слова, читаю то на одном, то на другом языке... Это моя страсть!.. Недавно я встретил одного человека. Ему восемьдесят три года. Он сказал мне мудрые слова: “Главное в жизни – окружить себя людьми, которых ты любишь, и которые любят тебя”. Надеюсь, у меня это получилось.<br /><br />Интервью с Джеймсом Конлоном состоялось в Равинии 14 июля, в День взятия Бастилии. Я напомнил маэстро об этом, когда он, подписывая мне автограф, на секунду задумался: “Какой сегодня день?” После моей подсказки засмеялся: “Как я мог забыть? Ведь это последний день оперного сезона в Парижской опере”.<br /><br />Джеймс Конлон продолжает выступать в Равинии. Вот лишь некоторые из его ближайших концертов с Чикагским симфоническим оркестром. В августе состоятся концерты серии “Воскрешение из небытия”. 4 августа – концертное исполнение опер Курта Вайля “Махагони зонгшпиль” и “История солдата” Игоря Стравинского, 8 августа – программа “Песни от Берлина до Бродвея”, включающая в себя произведения Курта Вайля. Солистка – Петти Люпон. 5 августа Джеймс Конлон представляет программу “Первые концерты русских композиторов”. Прозвучат Первые фортепианные концерты Шостаковича (солистка – Лиза Де Ла Саль), Прокофьева (солистка – Ольга Керн) и Рахманинова (солистка – Джойс Янг). Летние музыкальные праздники продолжаются!<br /><br />Билеты на все концерты музыкального фестиваля в Равинии можно заказать по телефону 847-266-5100, по факсу 847-266-0641 или зарезервировать на сайте <a href="http://www.eurochicago.com/sites/dd.html">http://www.eurochicago.com/sites/dd.html</a>.<br /><br />PS.<br />Выражаю благодарность директору по связям с прессой музыкального фестиваля в Равинии Эми Шраге за помощь в организации интервью.<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-8976445541544257518?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com0tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-47113415647707531962009-07-31T09:27:00.000-05:002009-07-31T09:29:41.853-05:0026 сентября 2009 года шедевром Джакомо Пуччини “Тоска” открывается новый, пятьдесят пятый сезон чикагской Лирик-оперы. В течение шести месяцев мы услышим восемь опер. Мы встретимся как с признанными звездами мировой оперной сцены, так и с молодыми, талантливыми исполнителями. Расскажу о спектаклях предстоящего сезона.<br /><br /><strong>“Тоска” Джакомо Пуччини</strong><br /><br />Действующие лица и исполнители:<br />Флория Тоска – Дебора Войт (осень 2009 года), Виолетта Урмана (дебют на сцене Лирик-оперы, январь 2010 года),<br />Марио Каварадосси – Владимир Галузин (осень 2009 года), Марко Берти (дебют на сцене Лирик-оперы, январь 2010 года),<br />Барон Скарпиа – Джеймс Моррис (осень 2009 года), Лючио Галло (январь 2010 года),<br />Сполетта – Джон Эстерлин (осень 2009 года), Дэвид Кангелози (январь 2010 года),<br />Ризничий – Дэйл Трэвис.<br />26 сентября – 13 октября 2009 года, 10 – 29 января 2010 года (двенадцать спектаклей).<br />Дирижеры – сэр Эндрю Дэвис (осень 2009 года), Стивен Лорд (дебют в Лирик-опере, январь 2010 года).<br />Постановка – Франко Дзефирелли. Режиссер возобновления – Гарнетт Брюс.<br />Опера исполняется на итальянском языке с английскими субтитрами.<br /><br />Одна из лучших опер классического репертуара регулярно появляется на сцене чикагского театра. Начиная с 1954 года, она ставилась на сцене Лирик-оперы шестнадцать раз! В будущем сезоне мы увидим второе возобновление в Чикаго легендарной постановки Франко Дзефирелли, созданной им в 1964 году для лондонского театра “Ковент-Гарден”. В том спектакле свои лучшие партии исполнили Мария Каллас и Тито Гобби. После трех лет уединения Дзефирелли вернул на сцену великую Каллас, встреча с режиссером стала событием в жизни певицы. Чикагский театр выкупил права на “Тоску” Дзефирелли, и теперь этот спектакль принадлежит Лирик-опере. Впервые эту постановку мы видели в сезоне 2004-05 годов. В том спектакле наибольшее впечатление на меня произвела румынская певица Доина Димитриу в партии Тоски. Партию Каварадосси исполнил тогда Нил Шикофф, партию Скарпиа – Сэмюэль Рэми. В будущем сезоне “Тоска” исполняется двумя составами. Осенью 2009 года в главных партиях выступят любимцы публики, блистательные Владимир Галузин, Дебора Войт и Джеймс Моррис. Дебору Войт мы последнее время привыкли слышать в вагнеровско-штраусовском репертуаре. Тем интереснее будет услышать ее в партии Флории Тоски - первой пуччиниевской партии певицы в Чикаго. Украшением спектакля несомненно станет Владимир Галузин в партии Каварадосси. Я давно слежу за творчеством одного из лучших солистов современной оперы и могу с уверенностью предположить, что присутствие этого певца на сцене автоматически поднимет уровень всего спектакля, придаст ему особую энергетику. Даже статичную роль Калафа в пуччиниевской “Турандот” сезона 2006-07 годов Галузин умудрился не просто спеть, но и сыграть. Что уж говорить о художнике Каварадосси! В этой роли есть где разгуляться! В партии бесчеловечного шефа полиции, барона Скарпиа – американский бас Джеймс Моррис. <br />Интересным обещает быть январский состав “Тоски”. В партии Тоски на сцене Лирик-оперы дебютирует литовская певица Виолетта Урмана, ее партнером станет итальянский тенор Марко Берти. Соотечественник Берти, итальянский бас Лючио Галло (он исполнит партию Скарпиа) в третий раз выступит на сцене Лирик-оперы. Он дебютировал в партии Форда в “Фальстафе” Дж.Верди, а потом пел Яго в вердиевском “Отелло”. Осенними спектаклями “Тоски” дирижирует музыкальный руководитель чикагского оперного театра сэр Эндрю Дэвис, в январе за дирижерским пультом его сменит музыкальный директор оперного театра Сент-Луиса Стивен Лорд, для которого “Тоска” станет дебютом в Лирик-опере.<br /><br /><strong>“Фауст” Чарльза Гуно<br /></strong><br />Действующие лица и исполнители:<br />Фауст – Петр Бечала (дебют на сцене Лирик-оперы), Джозеф Кайзер (30 октября, 3, 7 ноября),<br />Мефистофель – Рене Папе, Кайл Кетелсен (30 октября, 3, 7 ноября),<br />Маргарита – Анна Мария Мартинес,<br />Валентин – Лукас Мекем.<br />Дирижер – сэр Эндрю Дэвис.<br />Режиссер – Франк Корсаро.<br />5 октября – 7 ноября 2009 года (десять спектаклей).<br />Опера исполняется на французском языке с английскими субтитрами.<br /><br />В этом году исполняется сто пятьдесят лет со дня премьеры лирической драмы Чарльза Гуно “Фауст”, созданной по мотивам первой части одноименной трагедии И.В.Гете. Лирик-опера показывает возобновление постановки Франка Корсаро сезона 2003-04 годов. В партии Фауста на сцене чикагского театра дебютирует польский тенор Петр Бечала, покоривший оперный мир блестящим исполнением партии Эдгара в опере Г.Доницетти “Лючия ди Ламмермур”. У Ролландо Виллазона пропал голос, он был вынужден отменить спектакли, и 7 февраля 2009 года зрители всего мира в прямой трансляции из Метрополитен-оперы увидели новый дуэт: Анна Нетребко и Петр Бечала. После триумфа в МЕТе на певца посыпался град предложений, так что можно только порадоваться, что контракт с Лирик-оперой был подписан несколько лет назад. В противном случае, боюсь, мы бы еще нескоро услышали певца в Чикаго. <br />В партии Маргариты – пуэрториканская певица Анна Мария Мартинес. Она блестяще дебютировала в 2007 году в Равинии, составив достойную компанию Пласидо Доминго. В прошлом сезоне (правда, уже не столь удачно) исполнила партию Недды в “Паяцах” Р.Леонкавалло в Лирик-опере. В партии Мефистофеля – один из лучших басов нашего времени Рене Папе.<br /><br /><strong>“Эрнани” Джузеппе Верди (новая постановка)<br /></strong><br />Действующие лица и исполнители:<br />Эрнани – Сальваторе Лиситра,<br />Эльвира – Сондра Радвановски,<br />Дон Руи Гомес де Сильва – Джакомо Престиа (дебют на сцене Лирик-оперы),<br />Дон Карло – Боаз Даниэль.<br />Дирижер – Ренато Палумбо.<br />Режиссер – Хозе Мария Кондеми.<br />27 октября – 23 ноября 2009 года (девять спектаклей).<br />Опера исполняется на итальянском языке с английскими субтитрами.<br /><br />Одна из ранних опер великого Верди создана по мотивам одноименной пьесы Виктора Гюго. Мировая премьера оперы состоялась в 1844 году в Венеции. На сцене Лирик-оперы “Эрнани” был поставлен лишь однажды – в сезоне 1984-85 годов.<br />В главных партиях в опере выступят признанные вердиевские голоса Сальваторе Лиситра (мы его слышали в партии Радамеса в “Аиде”), Сондра Радвановски (она блестяще пела Леонору в “Трубадуре”), Боаз Даниэль (он исполнил партию Форда в “Фальстафе” прошлого сезона). В партии Дона Руи Гомеса де Сильвы на сцене Лирик-оперы дебютирует итальянский бас Джакомо Престиа.<br /><br /><strong>“Катя Кабанова” Леоша Яначека</strong><br /><br />Действующие лица и исполнители:<br />Катя Кабанова – Карита Маттила,<br />Тихон – Джейсон Коллинс (дебют на сцене Лирик-оперы),<br />Кабаниха – Джудит Форст,<br />Борис – Брендон Йованович (дебют на сцене Лирик-оперы),<br />Дикой – Эндрю Шор,<br />Варвара – Лиора Гродникайте (дебют на сцене Лирик-оперы),<br />Кудряш – Гарретт Соренсон (дебют на сцене Лирик-оперы).<br />Дирижер – Маркус Стенц (дебют в Лирик-опере).<br />Режиссер-постановщик – Джонатан Миллер (дебют в Лирик-опере).<br />22 ноября – 12 декабря 2009 года (семь спектаклей).<br />Опера исполняется на чешском языке с английскими субтитрами.<br /><br />Русских опер в этом сезоне на сцене Лирик-оперы не будет. Зато мы услышим оперу Леоша Яначека “Катя Кабанова”, в основе которой – драма А.Островского “Гроза”. С партией Кабановой в Чикаго после четырехлетнего перерыва возвращается великолепная Карита Маттила. После дебюта в партии Иродиады в “Саломее” Р.Штрауса сезона 2006-07 годов в Лирик-опере снова поет канадская певица Джудит Форст. На этот раз – в партии Кабанихи. Мы увидим постановку Джонатана Миллера, созданную для Метрополитен-оперы. В “Кате Кабановой” мы услышим четырех новых солистов. Среди дебютантов – лауреат премии Ричарда Такера 2007 года, американский тенор Брендон Йованович и литовская меццо-сопрано, выпускница Литовской академии музыки и Оберлинской консерватории Лиора Гродникайте. <br /><br /><strong>“Веселая вдова” Франца Легара (новая постановка)<br /></strong><br />Действующие лица и исполнители:<br />Ганна Главари – Элизабет Футрал,<br />Барон Зета – Дэйл Трэвис,<br />Граф Данило – Роджер Ханивелл,<br />Валансьенна – Андриана Чукман,<br />Камилл де Россильон – Стивен Костелло (дебют на сцене Лирик-оперы).<br />Дирижер – Эмманюэль Виллауме.<br />Режиссер – Гэри Гриффин (дебют в Лирик-опере).<br />5 декабря 2009 года – 16 января 2010 года (одиннадцать спектаклей).<br />Опера исполняется на английском языке с английскими субтитрами.<br /><br />После “Летучей мыши” настал черед “Веселой вдовы”. Эта оперетта с успехом была показана на сцене Лирик-оперы дважды: в сезонах 1981-82 и 1986-87 годов. В главных партиях – выпускники Центра оперного пения Джорджа Райана Элизабет Футрал и Роджер Ханивелл, а также студентка Центра Андриана Чукман.<br />Режиссер спектакля Гэри Гриффин хорошо известен любителям театра по своим работам в Чикагском шекспировском театре. “Веселая вдова” – его дебют на оперной сцене.<br /><br /><strong>“Любовный напиток” Гаэтано Доницетти<br /></strong><br />Действующие лица и исполнители:<br />Адина – Николь Кэбелл, Сюзанна Филипс (7-22 февраля 2010 года),<br />Неморино – Джузеппе Филианоти (дебют на сцене Лирик-оперы), Франк Лопардо (7-22 февраля 2010 года),<br />Дулькамара – Алессандро Корбелли,<br />Белькоре – Габриэле Вивиани (дебют на сцене Лирик-оперы).<br />Дирижер – Бруно Кампанелла.<br />Постановка – Джулио Шазалетте. Режиссер возобновления – Винсент Лиотта.<br />23 января – 22 февраля 2010 года (десять спектаклей).<br />Опера исполняется на итальянском языке с английскими субтитрами.<br /><br />Шесть раз в Лирик-опере ставилась эта чудесная лирическая опера Доницетти, многие арии из которой давно стали признанными хитами и с непременным успехом исполняются на крупнейших сценах мира. Чего стоит один только романс Неморино “Una furtive lagrima” (“Потаенная слеза”) - жемчужина тенорового репертуара!<br />В этой опере мы услышим два состава исполнителей. Партнером хорошо знакомой нам Николь Кэбелл станет итальянский тенор Джузеппе Филианоти (это его дебют на чикагской сцене), вторую пару составят Сюзанна Филипс и Франк Лопардо.<br />За дирижерским пультом – признанный специалист в операх “bel canto” Бруно Кампанелла.<br /><br /><strong>“Осуждение Фауста” Гектора Берлиоза<br />(новая постановка, премьера в Лирик-опере)<br /></strong><br />Действующие лица и исполнители:<br />Фауст – Пол Гроувс,<br />Мефистофель – Джон Релия (дебют на сцене Лирик-оперы),<br />Маргарита – Сьюзен Грехем,<br />Брандер – Кристиан Ван Хорн.<br />Дирижер – сэр Эндрю Дэвис.<br />Режиссер – Стивен Лангридж (дебют в Лирик-опере).<br />Хореограф – Филипп Жиродо.<br />20 февраля – 17 марта 2010 года (семь спектаклей).<br />Опера исполняется на французском языке с английскими субтитрами.<br /><br />Еще одна вариация на тему бессмертного гетевского сюжета о Фаусте и Мефистофеле, на этот раз - французского композитора Гектора Берлиоза. “Осуждение Фауста” имеет подзаголовок: “Фантастическая легенда для солистов, хора и оркестра”. Это сочинение нельзя причислить к жанру оперы. Скорее, это сочетание оперы, оратории, балета и симфонии. Интересно, что произведения Берлиоза никогда не ставились на сцене Лирик-оперы. Так что нас с вами ждет премьера! В партии Мефистофеля на чикагской сцене дебютирует канадский бас-баритон Джон Релия, в партии Маргариты – любимица чикагской публики Сьюзен Грехем. Постановка английского режиссера Стивена Лангриджа. Хореограф - французский мастер Филипп Жиродо, знакомый нам по работе с Робертом Карсеном в “Орфее и Эвридике” К.В.Глюка в сезоне 2005-06 годов.<br /><br /><strong>“Свадьба Фигаро” Вольфганга Амадея Моцарта</strong><br /><br />Действующие лица и исполнители:<br />Граф Альмавива – Мариуш Квечин,<br />Графиня Розина – Анне Шваневилмс,<br />Фигаро – Кайл Кетелсен,<br />Сюзанна – Даниэлла Де Низе,<br />Марцелина – Диана Монтаже (дебют на сцене Лирик-оперы),<br />Керубино – Джойс Ди Донато,<br />Бартоло – Андреа Сильвестрелли.<br />Дирижер – Эдвард Гарднер (дебют в Лирик-опере).<br />Постановка – сэр Питер Холл. Режиссер возобновления – Херберт Келлнер.<br />28 февраля – 27 марта 2010 года (одиннадцать спектаклей).<br />Опера исполняется на итальянском языке с английскими субтитрами.<br /><br />После недавнего “Похищения из Сераля” Лирик-опера возвращается к самому яркому оперному шедевру Моцарта, к “Свадьбе Фигаро”. Впечатляет состав солистов – ни одного случайного имени! В партии Фигаро – восходящая звезда мировой оперы, американский бас-баритон Кайл Кетелсен. Польский баритон Мариуш Квечин после Онегина прошлого сезона (он пел в опере Чайковского во втором составе исполнителей) предстанет в совсем другом, комическом образе – в роли графа Альмавивы. Его супругой, графиней Розиной, станет немецкая певица Анне Шваневилмс. Мы видели ее в партии Фельдмаршальши в “Кавалере роз” Р.Штрауса в сезоне 2005-06 годов. Австралийская певица Даниэлла Де Низе, покорившая Лирик-оперу Клеопатрой в спектакле Дэвида Маквикара “Юлий Цезарь” Г.Ф.Генделя в сезоне 2007-08 годов, исполнит партию кокетки Сюзанны. В партии пажа Керубино – экспрессивная Джойс Ди Донато.<br />Мы увидим возобновление постановки мэтра мировой режиссуры, сэра Питера Холла.<br /><br />Первое исполнение каждой из восьми опер нового сезона будет в прямом эфире транслироваться по радио, на волне классической музыки 98.7 WFMT. Перед началом каждого спектакля зрителям будем предложена тридцатиминутная лекция о композиторе и истории создания оперы.<br />Как и в прошлые годы, репертуар нового сезона Лирик-оперы стабилен и весьма консервативен. Нет современных опер, упор делается на классические произведения. Экспериментирует театр лишь в рамках этого консервативного подхода. Интересна премьера “Осуждения Фауста” Берлиоза, любопытна новая постановка ранней оперы Верди “Эрнани”... Что касается многократных повторений одних и тех же постановок (“Тоска”, “Свадьба Фигаро”), то на эти спектакли идешь только ради исполнителей. В прошлом году в беседе с генеральным директором Лирик-оперы Уильямом Мэйсоном мы затронули тему консервативности репертуара театра. Ответ Мэйсона был весьма откровенен: “...Мы действительно консервативны, но это отражает вкусы нашей публики. Мы создаем оперы для публики – не для критиков. Я не думаю, что наша публика хочет видеть современные постановки “Травиаты”, “Богемы”, “Кармен”. Кроме того, финансово для нас очень важно время от времени повторять старые постановки. Если мы создаем новую “Тоску”, то знаем, что можем повторить ее четыре-пять раз в следующие двадцать лет. Мы можем экспериментировать с постановками современных опер, но сделать такую постановку можно всего один раз. Постановка современной оперы в финансовом отношении для нас очень чувствительна”. Ну что ж, в условиях экономического кризиса не будем роптать на репертуарную политику театра. Наверное, так и надо. В отличие от Метрополитен-оперы, опер Сан-Франциско и Лос-Анджелеса, Лирик-опера не отменила ни одной из ранее запланированных постановок, и будущий сезон пройдет в те же сроки, что и всегда! Надеюсь, что он во всех отношениях станет удачным. Я жду замечательных исполнителей Владимира Галузина, Кариту Маттилу, Дебору Войт, Петра Бечалу и многих других, надеюсь на открытие новых имен, предвкушаю радость от встречи с прекрасной музыкой... Подождем. Тем более, ждать осталось совсем недолго. Через два месяца в пятьдесят пятый раз распахнется занавес, и Лирик-опера начнет свой новый сезон. Абонементы на все спектакли сезона можно заказать на сайте театра <a href="http://www.lyricopera.org/home.asp">http://www.lyricopera.org/home.asp</a>, по телефону 312-332-2244, а также приобрести в кассе театра по адресу: 20 N.Wacker Drive, Chicago, IL 60606. Одиночные билеты поступят в продажу 3 августа. Встретимся на спектаклях!<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-4711341564770753196?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com0tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-56451011477893503652009-06-28T15:23:00.001-05:002009-06-28T15:29:15.950-05:00В эти дни в театре “TUTA” идет спектакль “Дядя Ваня” по пьесе А.П.Чехова – спектакль умный, тонкий, глубокий, с яркими актерскими работами и запоминающейся режиссурой. После премьерных показов я встретился с режиссером спектакля, артистическим директором театра “TUTA” Желько Дюкичем. Наш разговор начался с обсуждения чеховского спектакля.<br /><br />- <em>Что вам кажется наиболее важным в чеховских пьесах?<br /></em>- Все, что бы я ни сказал, будет звучать тривиально: пьесы Чехова очень часто исполняются во всех странах, на всех континентах. Меня привлекает в Чехове интерес к человеку, постижение в глубины человеческих взаимоотношений. В этом Чехов близок Шекспиру. Может быть, только Шекспир требует от актеров такого проникновения в душу. “Дядя Ваня” - мой первый и, надеюсь, не последний спектакль по пьесам Чехова.<br />- <em>Почему в качестве первого чеховского спектакля вы выбрали именно “Дядю Ваню”?</em><br />- Мне кажется, ”Дядя Ваня” говорит с современной американской аудиторией лучше, чем любая другая пьеса Чехова. Я не хотел ставить “экзотический” для сегодняшнего зрителя спектакль, чтобы публика говорила: “О, это происходит где-то в России. Мы слишком далеки от этого”. Наоборот, мне хочется, чтобы аудитория смотрела на чеховских героев и размышляла при этом о своих проблемах. Вот для этого как нельзя лучше подходит “Дядя Ваня”.<br />- <em>Как вы думаете, понимает ли американская аудитория Чехова?<br /></em>- Понимает, но по-своему. Так же, как по-своему она понимает Шекспира. Так же, как мы по-своему понимаем Шекспира.<br />- <em>Мне очень понравились моменты, когда чеховские герои поют американские песни...<br /></em>- Моя идея была в том, чтобы найти точки соприкосновения с аудиторией, в том числе и через песни. Зрители узнают песни и проецируют чеховских героев на себя.<br />- <em>Могла ли история, рассказанная в “Дяде Ване”, случиться в Миссури, во Франции, в Бразилии...?<br /></em>- Конечно. Одна из причин, почему американцам Чехов ближе, чем, скажем, балканцам, - чувство пространства. Америка – огромная страна. В каждом маленьком американском городке есть колледж. Сколько профессоров, которые работают в Западной Вирджинии, мечтают жить и работать в Нью-Йорке? Но они не могут. Чем не история дяди Вани?!<br />- <em>А говорят, что Чехов скучен...</em><br />- Чехов может быть скучным. Но если постановка сделана искренне, правдиво, она перестает быть скучной. Даже, когда чеховские герои говорят о скуке, это неправда. Скука – это маска, за которой прячутся чеховские герои. Скука – знак, что происходит нечто тревожащее. Скука у Чехова - предвестие бури. Скучным Чехов получается, когда его ставят буквально, когда идут не от автора, а от характеров его героев... У меня не было какой-то особой концепции при постановке “Дяди Вани”. Мы шли от текста, и многие идеи приходили ко мне непосредственно во время репетиций. И для актеров, и для меня работа над пьесой была открытием нового пласта драматургии.<br />- <em>К сегодняшнему дню мы еще вернемся, а сейчас я бы хотел поговорить с вами о вашей жизни в родной Югославии. Где вы родились, где учились?<br /></em>- Я родился и вырос в боснийском городе Дервента. Закончив школу, поехал в Белград получать театральное образование. Учился в Академии драматического искусства, а потом там же преподавал актерское мастерство.<br />- <em>Вы помните ваши первые театральные впечатления?<br /></em>- Ребенком я не интересовался театром. Я любил уроки литературы, любил читать пьесы. Мне было восемнадцать лет (достаточно поздно), когда я открыл для себя театр. Для меня театр – от первого впечатления и по сегодняшний день – загадка. И мне нравится такое впечатление. Я хочу сохранить его. Между залом и сценой всегда происходит нечто неожиданное и интересное.<br />- <em>Почему вы решили стать театральным режиссером?<br /></em>- Я не знаю, решил ли я. (<em>Смеется.</em>) Так получилось. Я не ожидал, что сдам вступительные экзамены. Это было непросто. Но я сдал и поступил. Потом не ожидал, что закончу институт, но закончил, стал преподавать, и режиссура стала моей специальностью.<br />- <em>Кто был вашим первым театральным педагогом?<br /></em>- Моим театральным педагогом все четыре года учебы была ученица Товстоногова Борьяна Праданович. В конце пятидесятых – начале шестидесятых годов она ставила спектакли в Москве.<br />- <em>Вы помните вашу первую постановку?</em><br />- Да, я тогда учился на третьем курсе Академии. Я поставил спектакль “Филоктет” по пьесе Хайнера Мюллера. На этом спектакле я встретился с дизайнером по костюмам и моей будущей женой Наташей. С тех пор мы работаем вместе.<br />- <em>Тяжело работать с женой?<br /></em>- Нелегко. Вообще, заниматься режиссурой в Америке нелегко. Мы вдохновляем друг друга в творчестве. Наташа работает не только в качестве дизайнера. Она помогает мне во всем.<br />- <em>Вам довелось поработать в Белграде с югославскими актерами?<br /></em>- Совсем немного – полтора года. Я был слишком молодой. Я поставил всего две пьесы: “Укрощение строптивой” Шекспира и “Конец игры” Беккета.<br />- <em>Когда вы переехали в США?</em><br />- В 1990 году, девятнадцать лет назад. Я поехал учиться в университет Мэриленда, потом стал там преподавать. Какое-то время мы жили в Вашингтоне, однако потом сменили место жительства на Чикаго.<br />- <em>Но театр “TUTA” успели создать там?</em><br />- Да, мы начали создавать театр в Вашингтоне, но потом нам захотелось жить в Чикаго. Здесь мы нашли гораздо более благоприятную почву для театральной жизни.<br />- <em>Почему вы решили создать свой собственный театр?<br /></em>- Я хотел работать, а никто мне ничего не предлагал. Я не хотел ждать и взялся за создание собственного театрального коллектива. Стал работать со студентами. Сегодня я счастлив, что так случилось. В своем театре можно развивать собственную эстетику, свой театр накладывает определенные обязательства. Кроме того, всегда приятно работать с единомышленниками. В этом - отличие работы в своем доме от прихода в другой театр в качестве гостя.<br />- <em>Почему такое странное имя – “TUTA”?<br /></em>- В некоторых диалектах югославского языка “tuta” означает “судно”. Когда мы организовали театр, кто-то назвал нас так в шутку. То есть, мол, ничего серьезного. Для американцев это слово ничего не значит. Но интересно, что сейчас оно ассоциируется с нашим театром.<br />- <em>Сколько лет существует ваш театр?<br /></em>- В 1995 году мы создали официальную театральную компанию “TUTA”. До этого мы были экспериментальной группой. Я преподавал актерское мастерство в университете Мэриленда и стал делать спектакли со студентами. Некоторые из студентов переехали вслед за мной в Чикаго. Так что официально “TUTA” существует с 2002 года.<br />- <em>Какой сезон в истории театра вы считаете самым интересным?</em><br />- Два года назад мы поставили две современные пьесы сербских авторов Углешы Сайтинач и Милены Маркович. Это был интересный для нас сезон. Но самым важным сезоном для меня стал прошедший, когда мы поставили “Дядю Ваню” и “Ромео и Джульетту”. До этого мы, в основном, ставили неизвестные в Америке европейские пьесы.<br />- <em>Как вы решаете языковую проблему при работе с американскими актерами?<br /></em>- Когда я начал работать в Америке, мне было очень трудно общаться с актерами. Но потом что-то произошло. Я поставил пьесу Мрожека “Эмигранты” и понял, что общение в театре далеко не всегда происходит на словах. Оно происходит на более высоком уровне. Театр – искусство взгляда, жеста, движения.<br />- <em>Как бы вы определили ваш стиль работы?</em><br />- Я не показываю актерам, как надо играть. Я вижу препятствия, которые мешают им выразить себя. Моя работа – помочь актерам устранить эти препятствия, направить их в нужное русло.<br />- <em>Что вы можете сказать о сходствах и различиях в театральных школах у европейских и американских актеров?<br /></em>- Европейские актеры задают больше вопросов. Американские - готовы делать все, что говорит режиссер, они не расспрашивают режиссера. Кроме того, в Европе существуют различия между профессиональными и любительскими театрами. В Америке таких различий нет. Только немногие актеры зарабатывают на жизнь своей профессией. В основном, у них есть другая работа, а по вечерам они репетируют и играют. Европейские актеры гораздо больше защищены социально, чем американские, поэтому они могут целиком сосредоточиться на своей работе. В Америке все это гораздо сложнее. Правда, сейчас положение меняется. Актерством и в Европе стало труднее зарабатывать на жизнь. В Сербию все больше приходят американские стандарты и стиль жизни. Самый популярный мюзикл в Сербии – “Гриолин”. (<em>Смеется.</em>) Времена меняются...<br />- <em>У вас есть любимый театральный жанр?<br /></em>- Шекспир, Чехов, комедия, драма... – я склонен работать с разными жанрами... Вы упомянули слово “жанр”. Мне кажется, в Америке актеры мало знают о театральных жанрах. Они знают, как играть Шекспира, и знают реалистическую школу. И все. Ничего между, никаких нюансов. Поэтому возникают проблемы при постановках, скажем, Мольера или “commedia dell’Arte”, или греческой трагедии, или театра абсурда... В Америке не учат нюансам. Даже Чехова актерам играть трудно. Для Чехова нужно изобретать новый жанр. Чеховские пьесы – всегда некое пограничное состояние между комедией и трагедией. В неумении играть в разных жанрах я вижу одну из основных проблем при работе с американскими актерами.<br />- <em>Вы по-прежнему волнуетесь перед премьерой?<br /></em>- Еще как! Ужасно! Чем старше становлюсь, тем больше волнуюсь.<br />- <em>Какие личности мирового театра повлияли на ваше творчество?<br /></em>- Я могу назвать польского режиссера Тадеуша Кантора. Его спектакль “Умерший класс” стал для меня одним из этапных. Я видел замечательные спектакли другого польского режиссера Ежи Яроцкого. В большой степени на меня повлиял восточноевропейский театр. В числе самых значительных режиссеров надо вспомнить Питера Брука. Я остался под большим впечатлением от его “Гамлета”. Я обожаю Анатолия Эфроса, мне близки его взгляды на театр, работу с актерами, режиссуру. Я смотрел в Белграде его “Мизантроп”, а потом прочел его книги о театре.<br />- <em>Какая наибольшая опасность для театра?<br /></em>- Коммерционализм, компьютеры, видеоигры, недостаток терпения аудитории... Только малая часть зрителей может выдержать три часа спектакля.<br />- <em>Какой совет вы могли бы дать молодым актерам?<br /></em>- Найти свой путь в жизни. В искусстве нет готовых формул. Каждый создает их для себя.<br />- <em>Что вас больше всего задевает в критике ваших спектаклей?<br /></em>- Меня больше всего задевает, когда пресса говорит о моих работах как о работах режиссера из Восточной Европы. Критики пытаются поставить меня в определенную категорию, а потом говорят: “Он принадлежит другой культуре. Ничего общего с нами не имеет”. Это меня раздражает. Мне как бы говорят, что я неуместен здесь и сейчас, что нечего совать нос в чужие дела. Конечно, я никогда не смогу полностью ассимилироваться, но при этом после девятнадцати лет жизни в Америке я считаю себя частью американской культуры. Я принадлежу к двум культурам, и когда я ставлю спектакли, это мне помогает. Я как бы ощущаю себя на перекрестке культур, и их взаимопроникновение приводит подчас к неожиданным и интересным результатам.<br />- <em>С чем был связан ваш переезд из Вашингтона в Чикаго?<br /></em>- Чикаго - театральный город. Я думаю, что для театрального города нужна аудитория и актеры. В Чикаго есть и то, и другое. А в Вашингтоне чувствуется недостаток аудитории и недостаток интереса к театру вообще. Я считаю Чикаго уникальным городом благодаря его мультикультурализму. В Америке множество городов не являются таковыми. Например, Лос-Анджелес, Майами - огромные города, в которых люди не живут как городские жители. Там есть лишь иллюзия города. А Чикаго – настоящий город.<br />- <em>По сути дела таких городов в Америке только два: Нью-Йорк и Чикаго...</em><br />- Да. В Чикаго можно найти плохие и хорошие стороны. Все обнажено, ничего не спрятано. Чикаго - бурный живой город, такой же, как любой другой мегаполис в мире. Мне нравится жить в Чикаго. Это - великолепное место для развития культуры.<br />- <em>Вы смотрите спектакли своих коллег?<br /></em>- В Чикаго огромное количество театров. Сложно уследить за всеми. Но я могу сказать, что общее качество спектаклей в Чикаго очень высокое. Появляются талантливые молодые режиссеры, актеры, драматурги. В прошлом сезоне замечательный спектакль показал театр ”Steppenwolf”. (<em>Желько Дюкич говорит о прошлогоднем спектакле по пьесе Трейси Леттс “Август: графство Осидж”. После Чикаго он был показан в Нью-Йорке и Лондоне, а с июля 2009 года отправляется в тур по городам США. Трейси Леттс стала лауреатом премии “Тони” за лучшую пьесу 2008 года. – Прим. автора.</em>) Я не думаю, что в театральном плане в Америке есть место интереснее Чикаго. Театральная жизнь города разнообразна, интересна и насыщенна.<br />- <em>А если сравнивать чикагскую театральную жизнь с нью-йоркской?</em><br />- Чикаго спокойнее, но тут и более подходящее место для жизни актеров. Огромное количество студентов со всей Америки приезжают в Чикаго, потому что здесь они могут жить, они могут найти работу, они могут играть. Когда мы устраиваем актерские просмотры и читаем резюме актеров, они все из хороших актерских школ. В Нью-Йорке все гораздо сложнее и дороже.<br />- <em>Вы следите за театральным процессом у себя на Родине?</em><br />- Да. Более того, осенью я еду в Белград. Спустя много лет возвращаюсь к работе с сербскими актерами. Буду ставить американскую пьесу. До падения коммунизма театр в Восточной Европе был очень сильным. В бывшей Югославии выделялись режиссеры и художники. Не так много было хороших пьес, потому что мы не могли говорить открыто о многих вещах. Отсюда склонность постановщиков к метафоричности и образности. Сейчас нет необходимости в метафорах. Обо всем можно говорить открыто. Сразу появились замечательные пьесы, молодые талантливые драматурги, но перестали появляться талантливые режиссеры. Такой парадокс: жизнь создает эстетику.<br />- <em>Обидно, что эти драматурги остаются неизвестными за пределами Сербии...<br /></em>- Некоторые из них уже хорошо известны. По всей Европе идут пьесы Милены Маркович. Два года назад мы ставили ее пьесу “Следы”. Еще одно известное имя - Углеша Сайтинач. Ее пьесы идут в Англии, Германии... Мы представили чикагским зрителям ее пьесу “Хаддерсфилд”. Эти драматурги не идут проторенными тропами, а начинают говорить на новом театральном языке. Пример Олега Богаева, чью пьесу “Марьино поле” мы (впервые в Америке) поставили в этом сезоне, показывает, что нечто подобное происходит в России.<br />- <em>Каковы ваши планы на будущий сезон?<br /></em>- В будущем сезоне мы впервые обращаемся к драматургии Бертольта Брехта. Будем ставить две его ранние пьесы: “Ваал” (Брехту было двадцать лет, когда он написал ее) и короткую одноактную пьесу “Мещанская свадьба”. Обе пьесы были написаны в период экономического кризиса, и этот кризис коснулся всех и каждого. Сегодня мы живем в созвучном мире, а когда мир оказывается в социальном тупике, он обращается к Брехту... В будущем я бы хотел чаще обращаться к классике. Классическая драматургия вдохновляет меня больше, чем современная.<br />- <em>Как бы вы отнеслись к идее постановки спектакля в России с российскими актерами? При этом российский режиссер мог бы поработать с вашим коллективом...<br /></em>- Замечательная идея. Я бы мечтал поработать с российскими актерами. Это может быть режиссерский обмен или спектакль, где актеры из России встретятся на сцене с американскими актерами. Я сейчас как раз работаю над подобным проектом. На постановку в Белград я везу с собой американского дизайнера по свету. Мой спектакль уже будет международным по составу участников.<br />- <em>Мне кажется, на базе вашего театра можно создать нечто вроде Международного театрального клуба и устраивать международный театральный фестиваль.<br /></em>- Это как раз то, чего не хватает Чикаго. В восьмидесятые годы в Америке, во многом, по политическим мотивам стали появляться многие режиссеры из Восточной Европы. В Америке работали румынские режиссеры Ливиу Чулей, Лучиан Пинтилие. Андрей Сербан давно и успешно работает в Америке. В театре “Guthrie” в Миннеаполисе ставил Анатолий Эфрос. (<em>В сезоне 1978-79 годов Эфрос поставил в театре гоголевскую “Женитьбу”, в следующем сезоне –“Мольера” Булгакова. Ливиу Чулей с 1980 по 1985 годы был артистическим директором театра “Guthrie”. – Прим. автора.</em>)<br />- <em>Я могу добавить к этому списку Юрия Любимова, поставившего в 1987 году в Лирик-опере оперу “Лулу” Альбана Берга.<br /></em>- В восьмидесятые годы восточноевропейские режиссеры воздействовали на американский театральный процесс. Они оставили после себя добрую память, актеры до сих пор вспоминают работу с этими талантливыми мастерами. А в девяностые годы положение изменилось. Приглашение режиссеров из Восточной Европы стало для Америки не так важно с политической точки зрения. Сегодня городу необходим международный театральный фестиваль. Театры в Европе много путешествуют, и всегда есть возможность увидеть, что происходит у коллег в Литве или Португалии. А американский театр существует изолированно. Очень редко мы имеем возможность увидеть театральные коллективы из других стран. С другой стороны, многие чикагские постановки могли бы увидеть зрители других стран. Одним из негативных последствий изолированности американского театра становится его провинциализация. Такое происходит очень легко. Если вы не видите, что происходит в мире, вы остаетесь на обочине.<br />- <em>Расскажите, пожалуйста, немного о вашей семье.<br /></em>- О жене Наташе я уже говорил. У нас двое детей: Лука и Тамара. Луке скоро исполнится двадцать один год, Тамаре – семнадцать. Я горжусь тем, что оба говорят, пишут и читают на сербском языке.<br />- <em>Вы бы хотели, чтобы ваши дети повторили ваш путь?<br /></em>- У меня нет точного мнения по этому поводу, но они хотят. Они не могут находиться вдали от театра.<br />- <em>У вас есть хобби?<br /></em>- Футбол. Люблю смотреть и играть в футбол.<br />- <em>Какая ваша любимая команда?</em><br />- Мой любимый клуб с детства – “Железничар” из Сараево.<br />- <em>На прощание – несколько слов читателям нашей газеты.<br /></em>- Я бы хотел пригласить читателей вашей газеты посмотреть наш спектакль “Дядя Ваня”. Ваши читатели привыкли к репертуарному драматическому театру. В таком театре спектакли сохраняются в афише годами. А в Америке все не так. Мы играем “Дядю Ваню” почти каждый день, но скоро спектакль уйдет с афиши. Он останется в памяти, останутся рецензии, фотографии, DVD, но это уже не то... Поэтому, пока спектакль идет, мне важно ваше мнение о нем, мнение людей, знающих и понимающих Чехова. Приходите в наш театр!<br /><br /><strong>Nota bene.</strong> По многочисленным просьбам зрителей театр “TUTA” объявил, что продлевает показ спектакля “Дядя Ваня” до 26 июля. Спектакль идет в помещении театра “Шопен” по адресу: 1543 W Division St, Chicago, IL 60622. Билеты можно зарезервировать на сайте театра <a href="http://www.tutato.com/">http://www.tutato.com/</a>. Справки по телефону (847) 217-0691.<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-5645101147789350365?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com0tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-6115301357355675152009-06-20T15:35:00.002-05:002009-06-26T09:16:33.889-05:00С чего начинается театр? Ответы на этот вопрос могут быть самыми разными. Самый популярный и распространенный – с вешалки. А еще говорят, что театр начинается с шума кулис и с ощущения чуда. Театр начинается с декораций, костюмов, музыки, грима; театр начинается с игры... Вариантов ответов на этот вопрос – великое множество, и все они умны и правильны. Но если мы говорим о литературном театре, то он начинается со Слова. Именно со Слова в 1998 году в стенах Русской воскресной школы при ORT-институте возник Литературный театр. Помог поэт и драматург Ефим Чеповецкий. Он передал школе несколько своих произведений, и учительница русского языка и литературы Нина Михайловна Натансон придумала спектакль “Чашкины именины”, который стал первым спектаклем нового театра. Впрочем, театром новый коллектив станет позже. Пока это только первые опыты. Дети любят свою учительницу, с увлечением погружаются в бездонные глубины литературы, каждый раз открывают для себя что-то новое, впервые выходят на сцену. Все необычно, интересно, свежо. Здесь к педагогу обращаются по старой доброй русской традиции уважительно, по имени-отчеству. И пьесы здесь ставят умные, добрые, серьезные. “Двенадцать месяцев”, “Волшебные кольца Альманзора”, “Снежная королева”... – спектакли следуют один за другим. Постепенно детские сказки уступают место классике. Любимыми авторами ребят становятся Чехов, Гоголь, Тургенев. Так в Литературном театре появляются инсценировки чеховских рассказов “Трагик поневоле”, “Предложение”, “Юбилей”, “Свадьба”, отрывки из “Мертвых душ” и “Женитьбы” Гоголя, композиция по стихам в прозе Тургенева... В 2005 году в театре прошел вечер, посвященный шестидесятилетию Победы. На вечер были приглашены ветераны Великой Отечественной войны.<br />В 2009 году Литературному театру исполняется одиннадцать лет. Основателем и бессменным руководителем театра является замечательный педагог, высочайший профессионал своего дела Нина Михайловна Натансон. Одиннадцатый год ведет она уроки изящной словесности и прививает детям любовь к великой русской культуре.<br />Нина Михайловна родилась в Москве, училась в Московском педагогическом институте. После окончания института Нина Михайловна двадцать пять лет проработала в школе города Пушкино, вела уроки русского языка и литературы. В России у нее было три выпуска, но сегодня она с уверенностью говорит: “Последний выпуск в Русской воскресной школе – самый яркий”.<br />- Дети у меня удивительные. Их привезли сюда маленькими. Они пришли ко мне в первый класс, когда им было семь-восемь лет, и прозанимались в школе почти десять лет. Все начиналось с уроков русского языка. Мы с детьми прошли весь курс языка и литературы, изучили новый курс “Мировая художественная культура”, недавно введенный в России. На наших уроках мы, в основном, сосредоточились на русском искусстве. А потом появилась идея организовать театр.<br />- <em>Каков принцип построения ваших уроков?<br /></em>- Мы идем по базовой программе. Все методисты говорят: самое лучшее – чтение и комментирование вслух. В России на это никогда не хватало времени, а здесь это удается. Детям очень нравится такой способ погружения в классику. Мы читали и комментировали “Войну и мир”, сейчас мы так же читаем и комментируем “Евгения Онегина”. Разбор текста вместе с детьми я считаю очень полезным.<br />- <em>Как часто вы занимаетесь с детьми?<br /></em>- В воскресной школе я занимаюсь раз в неделю, а репетиции провожу в другие дни. По субботам мы собираемся у моей мамы на чашку чая, репетируем. Правило такое: я по одному приглашаю ребят в комнату на специальное кресло. Сама я сажусь напротив и занимаюсь по очереди с каждым. С Нового года нас пригласила к себе семья Гольдиных. Они очень радушно нас принимали, помогали проводить репетиции... Нам очень помогают родители. Душа нашего театра - Татьяна Григорьевна Олейниченко. Она – талантливый человек, большая мастерица, у нее прекрасный вкус. Она помогает нам подобрать музыку, шьет костюмы, помогает в постановке танцев. Черные плащи, фраки... – это ее работа. Эти костюмы подходят ко всему XIX веку. Ребята говорят: “Татьяна Григорьевна тоже влюблена в театр”. Я ей очень благодарна за то, что она нас не оставляет. А еще с костюмами нам очень помогает Фаина Резникова.<br />- <em>Для всех педагогов в Америке существует одна большая проблема: русский язык, чистое произношение. Я был на детских спектаклях в Чикаго и могу сказать, что многие дети говорят по-русски с акцентом, у них слышно американское интонирование. Как вы работаете над дикцией? И можно ли вообще в условиях эмиграции научить детей чисто говорить по-русски?<br /></em>- Это – результат скрупулезной, с карандашом в руке, работы над словом. Мы работаем над каждой фразой, каждым слогом. Стрелочками отмечаем восходящую интонацию, вертикальной чертой – маленькую паузу, двумя вертикальными чертами – паузу подлиннее. У нас есть свои тайные знаки. Мы используем даже музыкальные термины. Крещендо – голос повышается, диминуэндо – понижается. “Скопируй меня...”, “А теперь попробуй сам...”. Эта индивидуальная, кропотливая работа длится полгода...<br />- <em>И детям не скучно?<br /></em>- Наоборот. Нравится. На удивление, нравится. Они занимаются этим с удовольствием. Наверно, помогает желание общаться. Я предполагала, что мои старшие поступят в колледжи, появятся новые интересы, новая компания и они бросят театр. Но они продолжают приезжать каждую субботу и собираться за чашкой чая... Дети у меня особые. Когда я звоню коллегам в Россию, рассказываю про учеников, коллеги не верят. Помню, мы обсуждали картину Саврасова “Грачи прилетели”, и один из мальчиков, Никита Финкель, сказал: “Как все узнаваемо?! Эти мокрые заборы, этот мартовский снег...”. Они настолько эмоционально воспринимают живопись, так тонко чувствуют слово, так понимают поэзию!.. Их не интересуют современные пьесы. Я предлагала несколько раз. Нет, их интересует классика.<br />- <em>Но так, с чаепитием, вы репетируете с более старшими учениками?<br /></em>- Да, но подрастают те, кого мы называем младшими. Саша Гольдина - она замечательно поет, Настя Овчарова... Эти девочки очень преданы театру. В театре существует преемственность. Старшие приводят в театр младших. У детей нет ни соперничества, ни зависти друг к другу, а есть только желание все больше и больше играть! Приходится останавливать и говорить: “Не стремитесь к большему количеству ролей. Стремитесь к качеству!” Старшие дети уже закончили школу. Им сейчас двадцать один - двадцать два года. Они учатся в колледжах, университетах. Несколько человек – в Шампейне, несколько – в штате Мичиган... А в младшей группе собраны дети тринадцати – пятнадцати лет и даже младше. Сашенька Васильева пришла к нам в десять лет, Полина Бондаренко – в семь. По воскресеньям в 8.45 утра они собираются на урок. Мы занимаемся языком, готовим спектакли. В этом году мы работали над “Дубровским”, репетировали “Сказку о попе и его работнике Балде”... Потом мы объединили усилия младшей и старшей группы, и старшие играли Пушкина вместе с младшими.<br />- <em>Существует ли отбор в ваш театр?<br /></em>- Нет, никакого отбора нет. Театр открыт для всех.<br />- <em>Сколько спектаклей в год вы играете?<br /></em>- Прошлые годы мы показывали два спектакля: в январе и мае. Но в этом году, учитывая, что дети уже ушли из школы, а желание играть осталось, мы решили дать один концерт.<br />- <em>У вас были театральные опыты до приезда в Америку?<br /></em>- Очень скромные. Пять лет я работала исполняющей обязанности заместителя директора школы по воспитательной работе. Эту должность потом назвали организатором внеклассной работы. Одно время я вела клуб “Литературные встречи” – вот это, наверно, был мой первый опыт, где мы пытались что-то придумывать на литературные темы. Но погрузиться в это возможности не было. Огромные классы, огромная нагрузка... А здесь мне захотелось этим заниматься, и пока на удивление получается. Как сказала мне моя ученица: “Театр – это наркотик”...<br />- <em>Как вы выбираете авторов?</em><br />- Наши литературные вечера – продолжение уроков литературы. Мы изучаем автора, и, как продолжение наших уроков, возникает идея что-то поставить. Всех детей объединяет желание играть. Я стараюсь подобрать роли, соответствующие их характеру, стараюсь украсить роль особыми, свойственными только этому ребенку атрибутами, чтобы она выглядела более эффектно. В наших вечерах участвуют все ученики.<br />- <em>А дети принимают участие в работе над сценарием?</em><br />- Конечно. Мы все решаем коллективом. Я предлагаю какие-то варианты, а, с другой стороны, у детей возникают замечательные идеи, и я с удовольствием беру на вооружение их мысли.<br />- <em>Вы устраиваете только бесплатные концерты. Это ваш сознательный выбор?<br /></em>- Да. Это школьный театр. Мы все устраиваем бесплатно. Руководительница школы Клара Левина предлагает нам дать платный концерт, а деньги отдать на благотворительные цели. Может быть, сделаем это в будущем.<br />- <em>Ваш театр – театр литературный. Означает ли это, что вы не ставите перед собой чисто театральных задач?<br /></em>- Для нас главное – бережное отношение к Слову. Это – главная цель. Для настоящего театра мне не хватает специального образования. Что-то получается чисто интуитивно...<br /><br />Блестящим свидетельством мастерства учеников Нины Михайловны стала композиция “Болдинская осень” по стихам и прозе А.С.Пушкина, приуроченная к 210-летней годовщине со дня рождения поэта.<br />“Болдинская осень” - период небывалого творческого взлета Пушкина. Это – загадка в истории русской словесности. То, что создано Пушкиным в Болдино с 3 сентября по 30 ноября 1830 года, ошеломляет! Пятьдесят новых произведений! Закончен “Евгений Онегин”, написаны “Домик в Коломне”, “Скупой рыцарь”, “Моцарт и Сальери”, “Пир во время чумы”, “Каменный гость”, “История села Горюхина”, “Повести Белкина”. Мировая литература не знает ничего подобного! Конечно, Нина Михайловна включила в композицию лишь малую часть из того, что написал Пушкин в Болдино, и тем не менее даже этот сокращенный набор дает представление о великом творческом вдохновении поэта.<br />Театр – прекрасная игра, в которую любят играть и взрослые, и дети. Но театр Нины Михайловны – Литературный, а значит и игра в нем особая, литературная. Посмотрите, с каким почтением и уважением к автору доносят юные актеры гениальный пушкинский текст, как они произносят его, как они вживаются в эпоху, как они понимают то, что говорят и делают! В тот вечер хороши были все: и старшие ребята, и совсем маленькие.<br />После спектакля я подошел к актерам и попросил сказать несколько слов о Литературном театре и работе с Ниной Михайловной. Вот что сказали старожилы театра Дима Огольцов и Катя Гильман.<br />Дима Огольцов (Ведущий, Балда, Алексей Берестов): “<em>Когда я только приехал в Чикаго, моим первым другом был Саша Панкратов. Мы играем с ним в Литературном театре с момента основания. Если бы не театр, я бы многое потерял в жизни: я бы потерял русский язык, не узнал бы Нину Михайловну, не приобрел бы замечательных друзей. У нас прекрасный коллектив, мы очень дружим между собой. Сейчас я закончил третий курс университета в Шампейне, но по-прежнему приезжаю к Нине Михайловне по выходным. Мы продолжаем встречаться, продолжаем делать спектакли.</em>”<br />Катя Гильман (Ведущая, Лиза Муромская, Татьяна Ларина): “<em>Уже много лет я участвую в постановках Литературного театра. Мы репетируем с удовольствием и с наслаждением играем... Без Нины Михайловны не было бы театра. Она – замечательный педагог, она воспитала нас, привила любовь к литературе, к театру. Поэтому мы все время возвращаемся в наш любимый театр, к нашему любимому педагогу.</em>”<br />Женя Браверман (Пушкин, Моцарт) в театре первый год, однако его слова созвучны словам детей-“основателей”: “<em>Когда я прихожу к Нине Михайловне, я приобретаю то, что потерял в Америке, - русскую культуру. У нас прекрасная компания, мы очень дружим. Наш театр – это наша маленькая страна, в которой мне нравится жить.</em>”<br />Надя Мифтахова (Рассказчица, Настя) пришла в Литературный театр уже опытной актрисой. Она играла в спектакле “Молдаванка, Молдаванка...” в театре “Атриум” и в спектакле “Сказка про Федота-стрельца” в театре “Тет-а-тет”. Сейчас с театром “Тет-а-тет” Надя репетирует новую пьесу. “<em>Это мое первое выступление у Нины Михайловны. Мне нравится с ней работать. Интересно. Она прекрасно знает литературу и заражает своей любовью нас, молодых.</em>”<br />Для десятилетней Саши Васильевой Пушкинский вечер стал дебютом в Литературном театре, но и ее нельзя назвать начинающей актрисой. Она на сцене с шести лет, играет в спектаклях Марины Кармановой и Елены Бернат. “<em>На уроках Нины Михайловны всегда интересно. За это время я узнала много нового о Пушкине и его эпохе. Самые интересные репетиции для меня – когда вместе собираются старшие и младшие ученики.</em>”<br /><br />В конце нашей беседы я попросил Нину Михайловну поделиться творческими планами, а в ответ услышал: “Нас пригласили в Париж!” Я попросил рассказать об этом подробнее.<br />- Парижская ассоциация любителей русской литературы “Глагол” предлагает нам провести в Париже три концерта: в Русском центре, в Русской школе при посольстве России во Франции и в их ассоциации. За дело взялись родители, и сейчас идут бурные переговоры. Похоже, мы поедем.<br />- <em>Что играть будете?<br /></em>- Мы раздали детям анкету, в которой есть такой вопрос: “Хотите ли вы показать лучшее из своего репертуара или что-то новое?” Почти все ответили: “и то, и другое”. Многие в анкете написали “Горе от ума”. Я по программе не хотела давать это произведение. Казалось, это слишком далеко от них!.. Решила начать с Пушкина и предложить сцены из “Горе от ума”. Но они так полюбили Грибоедова! Мы уже дважды показывали этот спектакль. Из старого материала им хочется показать небольшие произведения: “Трагик поневоле”, “Сцены из дачной жизни”, “Предложение”, “Моцарт и Сальери”. Малые формы...<br />- <em>Какие планы на следующий учебный год?<br /></em>- Идей несколько. Впереди - юбилей Победы и сто лет со дня смерти Льва Николаевича Толстого. А дети сейчас изучают Лермонтова. Как продолжение уроков, мы могли бы инсценировать Лермонтова. Но пока побеждает Толстой.<br />- Удачи вам и успехов во всех ваших начинаниях!<br /><br />Литературный театр Нины Михайловны – уникальное явление в русском Чикаго. Здесь, в Америке, под разговоры о кризисе, процентных ставках и невыплаченных долгах, когда на каждом шагу звучит слово “гламур”, Нина Михайловна скромно, ни с кем не соревнуясь, никому ничего не доказывая, творит великое дело воспитания нового поколения детей в духе великих традиций русской культуры. И когда сегодня в Чикаго слышишь со сцены строки Тургенева, произнесенные детскими устами, когда слышишь, что дети всерьез обсуждают, что ставить дальше: Лермонтова или Толстого, то поневоле задаешься вопросом: не снится ли мне все это? Поразительно, как удается педагогу привить детям любовь к русской классике, как удается ей удерживать интерес американских детей к русской культуре! Признаюсь, уважаемые читатели, посмотрев спектакли Литературного театра и пообщавшись с Ниной Михайловной, мне так и не удалось разгадать секрет этого удивительного педагога. В этом секрете – залог долголетия и процветания ее театра. Низкий вам поклон, Нина Михайловна, за ваши старания, за ваше терпение, за ваше желание воспитывать наших детей и прививать им Разумное, Доброе, Вечное!<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-611530135735567515?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com0tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-83628385150630493432009-06-20T15:26:00.001-05:002009-06-20T15:29:35.759-05:00Есть на чикагщине такая примета: когда в город приезжает Андрей Леонидович Тупиков, жди нового спектакля в “Атриуме”. Когда он впервые приехал в Чикаго – было это в 2002 году – многим, в том числе и автору этих строк, его приезд показался “обыкновенным чудом”. Известный, работающий в столицах режиссер, - и вдруг приехал на постановку к молодой труппе, находившейся в то время на раннем этапе становления. Зачем? Почему? Что интересного найдет он здесь? Оказывается, нашел. Нашел горящие глаза и энтузиазм актеров, их желание играть, их готовность учиться и впитывать уроки мастера. “Поминальная молитва”, “Женитьба”... – первые спектакли Тупикова заставили поверить в жизнеспособность “Атриума”, заставили относиться к нему как к серьезному профессиональному коллективу. Тупиков стал приезжать в Чикаго регулярно, это “обыкновенное чудо” продолжается уже седьмой год, и в эти дни режиссер репетирует свой шестой спектакль в “Атриуме”. Разнообразные, неожиданные, яркие постановки Тупикова всегда интересны, поэтому каждый его приезд – большой праздник для всех любителей театра. Андрей Тупиков – человек необычайно талантливый. Он – актер, режиссер, автор инсценировок; он пишет стихи, вставляет в спектакли зонги собственного сочинения. А еще Андрей Леонидович – замечательный рассказчик, умный, ироничный, тонкий собеседник. В этот раз мне захотелось изменить привычной традиции подобных встреч и поговорить с Андреем Леонидовичем не о будущем спектакле (это – тема отдельного разговора), а о нем самом, его детстве, первых шагах в искусстве, учителях... Перед вами – избранные места из бесед с режиссером.<br /><br /><strong>“Дитя кулис”<br /></strong><br />- Я родился в актерской семье. Родители закончили ГИТИС. Мама работала два года в Омске, потом уехала в Москву. Я родился в Москве, но сразу после моего рождения семья переехала в Петрозаводск. Поэтому в паспорте в графе “Место рождения” у меня записан Петрозаводск.<br />- Так ваше последующее возвращение в Петрозаводск можно рассматривать как возвращение на родину?<br />- Точно. В Петрозаводском театре родители проработали год, после чего перешли в Ленинградский театр комедии, который теперь носит имя Николая Акимова. Мама служила в этом театре тридцать с лишним лет. Там же работал папа. Папы уже, к сожалению, нет в живых, а мама не работает в театре. Они развелись, когда мне было шесть лет, но отношения между ними оставались хорошими.<br />- Вы помните ваши первые театральные впечатления?<br />- Да, конечно. Где-то с пяти лет меня сажали в осветительскую ложу, и я смотрел спектакли оттуда. В памяти осталось шуршание занавеса в темноте и предощущение чуда... В Питере я жил за кулисами. Помню актерское фойе, где актеры отдыхали между выходами. Я приходил туда в антракте, и актеры спрашивали: “Ну, какие будут замечания?” И я на полном серьезе начинал говорить: “А вот вы здесь сказали то-то и то-то, а надо было сказать так-то и так-то...” Я же знал наизусть все спектакли! “Дитя кулис”...<br /><br /><strong>“Значит, спектакля не будет”<br /></strong><br />- Как к вам пришло желание стать режиссером?<br />- В Щукинском училище у меня уже возникали первые режиссерские “позывы”. На третьем курсе я начал репетировать “Тень” Шварца. Мы даже показали первый акт нашему художественному руководителю Леониду Владимировичу Калиновскому. Но, к сожалению, доделать эту работу не удалось... После училища в Петрозаводске в свободное время начал репетировать пьесу Червинского “Счастье мое, или Бумажный патефон”. Главные роли играли Марина Карманова и мой однокурсник Саша Лисицын. Марина была еще и художником “Бумажного патефона”. У меня дома даже сохранились ее эскизы... Мы показали нашу работу главному режиссеру театра Отару Ивановичу Джангишерашвили. Он посмотрел, сказал, что с этим можно начинать работать и... стал все переделывать. Он не подправлял, а именно переделывал все, включая смысловые вещи. Я безумно разозлился и сказал артистам, что не буду подписываться под этим. Актеры меня поддержали, и уже от имени коллектива я пришел к режиссеру. Я сказал, что либо мы будем играть спектакль в том виде, в каком он сделан, либо спектакля не будет. Отар сказал: “Значит, спектакля не будет”.<br />- Не уговаривал?<br />- Нет. Он из Гори, человек жесткий, в стиле своего земляка. “Значит, не будет”, - говорю я и пишу заявление об уходе. Отар подписал, и я уехал в Москву.<br /><br /><strong>“Как же вы так, такой талантливый человек, и вдруг не туда пошел...”<br /></strong><br />- С Петрозаводском у меня связана еще одна история. Играя в местном театре, я параллельно работал с Народным театром. Молодой, интересный поэт и писатель Андрей Скоробогатов – сейчас он уже не пишет, а режет по дереву – написал пьесу “Зверь, которого ты видишь”. Про концлагерь во время войны. Мы сделали по этой пьесе спектакль, и у нас начались неприятности... с КГБ.<br />- Это пострашнее Отара Ивановича будет...<br />- Спектакль мы сдавали Управлению культуры. После показа никакого обсуждения не было. Все ушли, а через несколько дней нас с Андреем вызвали на коллегию Министерства культуры и устроили настоящий разнос. Нас обвинили чуть ли не в пропаганде фашизма, и все только потому, что главные герои пьесы – комендант лагеря и офицеры – были показаны не зверями, а живыми людьми... После жуткого разноса нас по одному вызвали в Комитет. У меня была только одна беседа, а Андрюша туда ходил регулярно. Там один “милый” майор говорил Андрею: “Как же вы так, такой талантливый человек, и вдруг не туда пошел...” Они там все - отцы родные, умели ласково говорить.<br />- Помочь пытались мастерам культуры...<br />- Да, направить в нужное русло... Потом мы обнаружили, что у нас в коллективе был человек, который докладывал туда еще и о наших посиделках вне театра.<br />- Стукач?<br />- Стукач. А времена были андроповские – начало восьмидесятых... Потом я уехал в Москву, и еще какое-то время Андрей мне приветы от майора присылал...<br /><br /><strong>Ногинск - Москва - Петрозаводск</strong><br /><br />- То есть нельзя сказать, что начало вашей карьеры было удачным?<br />- А я вообще не могу сказать, что у меня какая-то успешная карьера. Отнюдь. Я бы даже сказал, наоборот. В институте, когда было распределение, я чуть не уехал в Южно-Сахалинск. Я разозлился, что меня как актера никто не увидел в московских театрах. Меня Левитин брал в “Эрмитаж”, но там надо было ждать места. Я подумал: “Раз так, подпишу бумагу и уеду в Южно-Сахалинск”. Бумагу подписал, но в Южно-Сахалинск не поехал... А после Петрозаводска чуть в Читу не попал. Даже билет купил, но в это время меня пригласили в Ногинск. Я сдал билет и уехал в Ногинск. Года полтора проработал там актером в Московском областном драматическом театре и ушел со скандалом, хотя друзей осталось там очень много. Я начал репетировать спектакль по филатовской “Сказке про Федота-стрельца”, которую он только-только написал. Если бы она дошла до зрителей, наша постановка стала бы первой. Но... Не сложились отношения с главным режиссером театра Евгенией Анатольевной Кемарской и парторгом Стосковым. В общем, оттуда я тоже ушел и вернулся в Москву “свободным художником”. А в Москве в это время мой знакомый Петя Ступин предложил мне показаться в театр “Драматург”. Я пришел, показался, и меня взяли. Театр очень много гастролировал. Устраивали “чесы”, играли иногда по четыре спектакля в день. Утром – две сказки, в десять и в час, а в пять и в восемь - два вечерних спектакля. О каком искусстве может идти речь!? Люди выходили “на автопилоте”, проговаривали тексты и уходили. В “Драматурге” я подружился с фоменковскими ребятами Петей Ступиным и Володей Космачевским, выпускниками ГИТИСА Геной Дурнайкиным и Ирой Кореневой. В это время были организованы Творческие мастерские при Всесоюзном театральном обществе. Потом они стали называться Мастерскими Всероссийского театрального общества, а с приходом Фокина – Центром Мейерхольда. Мы пришли туда со спектаклем “Развернутая игровая модель N...” по пьесе “Кнеп” аргентинского автора (не помню фамилии) про репрессии в период хунты. Спектакль поставил Космачевский. С тем же составом Володя поставил “Подвал” Жана Ануя и “Атласный башмачок” Поля Клоделя. Оба спектакля мы играли на малой сцене Ленкома... Я работал в Центре Мейерхольда до 1993 года. Там было очень много интересных режиссеров. Там начинали Мирзоев, Клим... Центр задумывался как поле для экспериментов, и так оно и было. Этот период был для меня очень интересным. Мы варились в одном котле. То на фестиваль в Самару ездили вместе, то на фестивале в Ташкенте встречались... А потом в моей жизни вновь появился Петрозаводск, но уже другой театр. Группа артистов ушла из местного Театра русской драмы и создала новый театр “Творческая мастерская”. Смешав “Маленькие пьесы для балагана” Музы Павловой с детскими стихами Остера, стихами Пригова и миниатюрой Эркеня, в 1993 году я поставил там свой первый спектакль “Я пошел гулять с ума”. Он оказался достаточно удачным, шел в городе на протяжении пяти лет.<br />- Получается, вы в режиссуре уже более пятнадцати лет?<br />- Да, с 1993 года я занимаюсь режиссурой. Каждый год ставлю по одному спектаклю в Петрозаводске. Кроме этого, мои спектакли идут в Санкт-Петербурге, Мурманске, Кемерово, Иваново, Дзержинске. С 2002 года к этому списку добавился город Чикаго. В среднем я выпускаю по два спектакля в год.<br /><br />Смешение жанров – любимый жанр Тупикова. Он говорит: “Чем эклектичнее спектакль, тем лучше. Необъятно разнообразие внутреннего мира человека. Когда мы пытаемся из него что-то вытащить, то неизбежно получается “компот” из комедии, фарса, трагедии, драмы... – всего вместе. И в любой работе хочется, чтобы все это прозвучало. Хочется, чтобы звучал оркестр”.<br />Тупиков ставит русскую классику (“Женитьба” Н.В.Гоголя, “Зойкина квартира” М.Булгакова, “Бесы” Ф.М.Достоевского) и легкие водевили (французский водевиль “Лучше никогда, чем поздно”), восстанавливает забытые имена (“Дураково поле” Б.Шергина) и открывает новые имена драматургов (“Ангел с нечетным номером” Ирины Жуковой), работает с зарубежной драматургией (“Король умирает” Э.Ионеско, “Пижама для шестерых” Марка Камолетти). Был у режиссера и опыт работы над детским спектаклем (“Мастерская глупостей” М.Тухнина и Г.Салегей). В Санкт-Петербургском театре “Дом” в 2005 году Тупиков поставил, как было написано в программке, “неадекватную комедию” “Двое других” по повести Аркадия Аверченко ”Подходцев и двое других” с Максимом Леонидовым, Алексеем Кортневым и Андреем Ургантом в главных ролях. В сезоне 2006-07 годов в “Творческой мастерской” состоялась премьера спектакля “Чисто российское убийство”, в котором Тупиков выступал в двух ролях: автора и режиссера-постановщика. Тупиков написал пьесу по мотивам рассказа Артура Конан-Дойла “Смерть русского помещика” и романа Ф.М.Достоевского “Братья Карамазовы”. В результате получилась “криминальная комедия с элементами мистики”, как обозначает жанр своего детища Андрей Тупиков. В 2008 году впервые в России он поставил спектакль “Марьино поле” по пьесе Олега Богаева (в прошлом году спектакль по этой пьесе выпустил чикагский театр TUTA). И вновь – смешение жанров, на этот раз – “сказочный фарс для взрослых”. Последней работой Тупикова до приезда в Чикаго стала инсценировка сказки Евгения Шварца “Голый король” - красочное музыкально-пластическое действо, созвучное нашим дням и по содержанию, и по своей эпатажно-китчевой стилистике, пародирующей мир “глянца” и шоу-бизнеса... Отдельная история – сотрудничество Тупикова с Московским театром имени Евгения Вахтангова.<br /><br /><strong>От монтировщика до автора</strong><br /><br />- У меня длинная история сотрудничества с этим театром – от монтировщика до автора. После школы я два года проучился в Энергетическом институте. Потом оттуда ушел и меня призвали в армию. После армии в Щукинское училище с первой попытки я не поступил и весь год проработал в Вахтанговском театре монтировщиком. Поступил через год со второй попытки. Педагогом у меня был Владимир Владимирович Иванов. Мы с ним подружились, я ему много помогал в его работе в училище, когда он делал дипломные спектакли, и до сих пор помогаю. Наряду с преподаванием в училище он работает режиссером в театре Вахтангова. Пять лет назад Володя ставил “Мадемуазель Нитуш”. Когда он первый раз прочел пьесу, был в отчаянии. Текст ужасный, репризы не смешные... “Это все надо переписывать”, - сказал Володя и позвал меня. Мы с ним сели и, оставив фамилию автора Эрве, фактически заново переписали пьесу, а для Маши Ароновой сочинили роль. Я написал тексты песен. Премьера прошла в декабре 2004 года. Спектакль до сих пор идет на сцене вахтанговского театра. А недавно, когда Володя решил взяться за “Квартал Тортилья-флэт” Стейнбека, он тоже пригласил меня, и мы с ним написали пьесу “Правдивейшая легенда одного квартала”. Так я вернулся в Вахтанговский театр в качестве автора.<br />- Мне кажется, ваше искусство близко вахтанговской школе.<br />- Да, конечно. Я же плоть от плоти “щукинец”. Мой учитель - Владимир Георгиевич Шлезингер. Когда я поступал, он был завкафедрой актерского мастерства. Благодаря лишнему голосу “Шлеза” меня взяли в училище. У нас с ним сложились добрые отношения, и он очень повлиял на меня. Говоря об учителях, хочу назвать еще два имени. Я благодарен ученице Вахтангова, педагогу Вере Константиновне Львовой, у которой я учился основам актерского мастерства. Я не могу назвать учителем Петра Фоменко, поскольку формально он таковым не был, но я учился на его спектаклях.<br /><br /><strong>“Травма узнавания”</strong><br /><br />- Какие из ваших работ вы считаете наиболее значимыми?<br />- “Король умирает”, “Женитьба”, “Бесы”, “Марьино поле”.<br />- А как с актерством? Совсем завязали?<br />- Не могу сказать, что совсем завязал. Играть в своих спектаклях очень сложно. Единственный раз, когда я был режиссером и актером, случился на третьем курсе института. Я откопал смешную американскую “штучку” Роберта Андерсона “Дорогая, ты же знаешь, что я ничего не слышу, когда в ванной течет вода”. Автор приходит к продюсеру и спрашивает его мнение о пьесе. Продюсер говорит: “Все замечательно, мне все нравится, кроме одной ремарки. Герой выходит из ванной голый и с зубной щеткой в руках”. Я надеюсь, ты не настаиваешь, чтобы он выходил голым?” Автор ему отвечает: “Это – суть всей пьесы. Люди должны пережить травму узнавания”... Наш спектакль так и назывался: “Травма узнавания”. На показе кафедра лежала от смеха... С тех пор в своих спектаклях я не играл.<br />- Кто ваши любимые актеры?<br />- Евгений Александрович Евстигнеев и Евгений Павлович Леонов - две глыбы в искусстве. С Евгением Павловичем в 1984 году я делал капустник в Доме актера. В сцене Бога с Дьяволом он играл Бога, а Саша Кахун из “Современника” - Дьявола. Леонов выходил на сцену с божественным нимбом в руке и с первой секунды настолько захватывал зрительный зал, что остальным уже ничего делать было не надо.<br /><br /><strong>“Я подарки сделал всем...”</strong><br /><br />- Недавно по каналу “Культура” в программе “Линия жизни” была встреча с Виктором Сухоруковым. На вопрос: “Как вы входите в образ?” он встал, сделал шаг вперед и сказал: “Вот так вхожу”, потом сделал шаг назад: “А так - выхожу”. А как вы помогаете актерам входить в образ?<br />- Сколько актеров – столько методов. Все очень индивидуально. К каждому актеру у меня сугубо индивидуальный подход.<br />- Говорят, когда Лоренсу Оливье сказали, что Дастин Хоффман две недели углублялся в психологию больных аутентизмом, чтобы сыграть персонажа в “Человеке дождя”, реакцией английского актера было удивление: “А разве он не мог это сыграть?”<br />- Одному нужно посидеть в сумасшедшем доме, а другому не нужно.Но процесс вхождения в роль от этого легче не становиться. Неправы те, кто пытаются утвердить в качестве истины одну теорию. Они говорят: “То, что предлагает Станиславский, - единственно правильная теория. По-другому никак нельзя.” Можно, безусловно можно. Ведь Станиславский изобретал свою систему не для театрального мира, а для себя, Алексеева, у которого ничего не получалось на сцене, который был зажат, не мог выговорить трех слов, безумно стеснялся... Более того, если режиссер начнет вмешиваться, он может только повредить. Режиссер не может и не должен выстраивать роль артисту. Внутренняя техника – она либо есть, либо ее нет. Режиссер выстраивает мизансцены, рассказывает предлагаемые обстоятельства, темы, ситуацию, но саму роль должен делать артист! Я всегда повторяю актерам: “Если вам вдруг на репетициях становится удобно, это дурной знак. Значит, вы идете по проторенному вами же пути, вы повторяетесь. Вам должно быть некомфортно. Тогда вы откроете для себя нечто новое”.<br />- Вас не раздражает думающий актер?<br />- Нет. Ум важен в актере. За исключением гениев. Николай Олимпиевич Гриценко книжечек не читал, но при этом был великим артистом. Но таких людей единицы.<br />- А если сталкиваются два ума?<br />- Если режиссер занимается своим делом, а актер – своим, это только плюс спектаклю.<br /><br />На прощание я попросил Андрея Леонидовича прочитать что-нибудь из его стихов и услышал возмущенное: “Я не пишу никаких стихов. В этом отношении я совершенно трезво отношусь к себе. Помните, в “Театральном романе” Максудов читал пьесу Ивану Васильевичу. Вышла тетушка и говорит: “А что вы читаете?” Он говорит: “Вот, Леонтий Сергеевич пьесу написал”. “А чего-ж так стараться-то? Столько написано.” Я пишу тексты, зонги к спектаклям”. Я не отставал, и моя настойчивость была вознаграждена очаровательной детской песенкой “Жекина считалка” из спектакля “Мастерская глупости”:<br />Эни-бэни, кутерьма,<br />Я пошел гулять с ума,<br />И зашел в такую даль,<br />Где не нужен календарь,<br />Там морковь в очках сидела,<br />Про шпионов песни пела,<br />Как ужасные шпионы<br />Превратились в шампиньоны,<br />Заяц встал на физзарядку,<br />Укусил себя за пятку,<br />Выпил он сто грамм варенья,<br />Написал стихотворенье,<br />А с икрою бутерброды<br />Там водили хороводы,<br />Их сачком ловили гномы<br />И сдавали в гастрономы,<br />Там я по небу гулял,<br />В звезды лампочки вставлял,<br />Две улыбки прилетели,<br />Под гитару песню спели,<br />Эни-бэни, кутерьма,<br />Я пошел гулять с ума,<br />Я подарки сделал всем<br />И сошел с ума совсем.<br /><br />Новый подарок Андрея Тупикова любителям театра мы увидим совсем скоро. В театре “Атриум” идут последние репетиции спектакля “За сценой не шуметь!” по пьесе Майкла Фрейна “Шум за сценой”. В главных ролях заняты Людмила Гольдберг, Анатолий Непокульчицкий, Борис Кофман, Марина Смолина (актеры, блеснувшие яркими работами в недавнем спектакле “Атриума” “Молдаванка, Молдаванка...”), Кристина Гузикова. В неожиданных ролях предстанут давно и хорошо знакомые нам актеры Евгений Колкевич, Вячеслав Каганович, Борис Борушек, Зоя Фрейман. Премьерные показы спектакля “За сценой не шуметь!” состоятся 11, 12, 18, 19 июля 2009 года в зале “Christian Heritage Academy” по адресу: 315 Waukegan Road, Northfield, IL 60093.<br />27 июня 2009 года в 7 часов вечера там же, в зале “Christian Heritage Academy”, состоится Творческая встреча с актерами театра “Атриум”, на которой будет демонстрироваться полнометражный фильм “Ах, Арбат...” о гастролях театра в Москве. Телефон для справок и резервирования билетов: 847-729-6001.<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-8362838515063049343?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com0tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-9527425882053789442009-06-07T16:32:00.000-05:002009-06-07T16:33:25.840-05:0014 июня на музыкальном фестивале в Равинии состоится единственный концерт композитора Горана Бреговича и его “Свадебного и похоронного оркестра”. Концерт пройдет в рамках североамериканского турне музыканта, посвященного выходу нового альбома “Алкоголь”. Перед приездом Бреговича в Америку я позвонил ему в Париж, и он любезно согласился ответить на мои вопросы. Представившись журналистом русскоязычной газеты Чикаго, услышал в ответ: <br />- Через три дня у меня концерт в Москве. (Наш разговор состоялся 27 мая 2009 года. – Прим. автора.) В последние годы я стал больше выступать в России. Недавно у меня был тур по городам Сибири. Я выступал в Иркутске, Томске, Красноярске... В мире не так много композиторов, которые бывали в Сибири.<br />Я спросил у Горана, не говорит ли он по-русски.<br />- Я немного понимаю русский язык. Наши языки похожи. Но, к сожалению, я не говорю по-русски.<br />Брегович родился в Сараево – “маленьком приятном тихом месте на границе католической, православной и мусульманской культур”. Его отец – хорватского происхождения, мать - сербского, жена – мусульманка. Сам он считает себя югославом. В судьбе и биографии музыканта отразились все проблемы и противоречия Югославии, которые привели ныне несуществующую страну к страшным событиям девяностых годов XX века.<br />- Мой отец был полковником Югославской народной армии. Он любил музыку, как любитель играл на скрипке и мечтал, чтобы я стал профессиональным скрипачом. Родители отправили меня в музыкальную школу. Но я был умным мальчиком и вскоре смекнул, что девочки предпочитают гитаристов. Так и не закончив скрипичную школу, стал осваивать гитару. С пятнадцати лет я играл с музыкантами, которые были гораздо старше меня по возрасту, в семнадцать - уже играл на гитаре в стриптиз-баре. Я думаю, что видел больше обнаженных женщин, чем все юноши моего возраста в бывшей Югославии. А дело происходило в коммунистические времена... В восемнадцать лет я уехал в Италию, какое-то время жил в Неаполе, но потом вернулся домой и поступил на философский факультет Сараевского университета. Учился четыре года, но профессором так и не стал. За два года до окончания учебы я записал первый альбом и стал звездой рок-н-ролла в Югославии. Времена были такие, что стать профессором философии означало стать профессором по марксизму. Я убежал от этой судьбы и выбрал музыку.<br />В Югославии Горана Бреговича называли “нашим Миком Джагером”. Пятнадцать лет в Югославии не было группы популярнее “Белой пуговицы” (“Bijelog Dugmeta”), которую Брега (так его любовно зовут на Балканах) создал в шестнадцать лет. Он играл рок-н-ролл, собирал огромные стадионы, выступал с концертами по всей Европе, а в свободное от музыки время проматывал деньги, покупая автомобили и устраивая роскошные пирушки для друзей. Когда на какое-то время рок-н-ролл перестал интересовать Бреговича, он купил дом на острове Брач и предался новому увлечению – рыбной ловле. Потом он вернулся на сцену, стал вновь сочинять музыку. А потом... в Югославию пришла война. С тех пор Брегович делит свою жизнь на две части: до и после войны.<br />- Мне повезло, я не был в Сараево, когда началась война. Я был в Париже, писал музыку к фильму “Аризонская мечта”. Мой дом был разрушен, я оказался в изгнании и начал новую жизнь. Во время войны писал музыку к кино. Этим я занимался четыре военных года.<br />- И продолжаете этим заниматься?<br />- У меня был непродолжительный период увлечения кино. Я стал писать музыку к кино, когда у меня было недостаточно денег и недостаточно славы. Это была своего рода забава для меня. Но в последние годы я редко работаю в киноиндустрии. Моя музыка слишком мелодична для кино. Я не такой хороший кинокомпозитор и не стремлюсь работать в кино.<br />“Я не такой хороший кинокомпозитор”. Это говорит человек, сочинивший музыку к сорока кинофильмам, среди которых – три культовые ленты Эмира Кустурицы “Время цыган” (1988), “Аризонская мечта” (1993) и “Подполье” (1995)! Когда именем Горана Бреговича бредила вся югославская молодежь, сараевский подросток Эмир Кустурица играл на бас-гитаре на школьных вечеринках в рок-группе “Курить запрешается!”. Потом он стал режиссером и вспомнил о своем старом знакомом. Кустурица не первый привел Брегу в мир кино. Все началось с комедии Здравко Рандича “Облако бабочек” (1977) – в ней (впервые в кино) прозвучала музыка Бреговича. Потом была документальная драма Александра Мандича “Личные дела” (1979) и... перерыв на долгих девять лет. Кустурица вернул Бреговича в кино и прославил его.<br />- Как встретил вас Париж?<br />- Непросто было в житейском плане, но в смысле творчества Париж всегда был и остается одним из центров культуры и центров эмиграции мастеров культуры. Париж – хорошая стартовая точка для музыканта.<br />- У вас есть любимое место в Париже?<br />- Когда я был молодым, я купил небольшую квартиру в районе Маре, третьем округе Парижа. Вот этот район я очень люблю.<br />Балканская музыка Бреговича – это музыка пограничных культур: католической, православной, мусульманской. Бывшая Югославия - настолько эклектичная страна, что она невольно вбирала в себя множество самых разных влияний. Я спросил у Бреговича, в какой степени его музыка отражает влияние балканских традиций.<br />- Трудно избежать влияния музыкальных традиций. Я - балканский композитор, и в моих произведениях сильно влияние балканских народных напевов.<br />- Несколько лет назад в одном из интервью вы сказали: “Я – композитор из маленькой страны”. Мне кажется, с каждым годом вы становитесь более космополитичным.<br />- Это не я, это мир становится более космополитичным. Но мне очень приятно, что композитор из маленькой страны, имеющей свою музыкальную культуру, находит слушателя в Соединенных Штатах Америки. Не знаю, спасет ли красота мир, но это более вероятно, чем бомбы.<br />- Как бы вы определили стиль вашей музыки?<br />- Я - современный композитор, но моя современная музыка звучит так, как будто она была написана очень давно. Моя современность очень стара. Это современная музыка с одной очень старой пластинки.<br />- Как у вас появилась идея создать “Свадебный и похоронный оркестр”?<br />- Во время моего первого гастрольного тура по Европе я использовал большой симфонический оркестр. Но моя музыка несколько иная, для ее исполнения мне не нужны все инструменты. Я стал трансформировать оркестр, подгоняя его под мою музыку, заменил некоторые традиционные классические инструменты народными балканскими, пригласил солисток из Болгарии и цыганских духовиков. Главная часть оркестра – духовая группа, типичная для балканского свадебного и похоронного оркестра. На Балканах существует традиция духовых оркестров. Эта традиция идет со времен турецкой оккупации. Дело в том, что во время войн против турок, балканских войн, во время Первой мировой войны никаких музыкальных академий не было и в помине, не было своих, специально обученных военных оркестров, а музыка была нужна. И тогда придумали вот что. Военные закупили духовые инструменты и отдали их цыганам. А цыгане могут за полдня научиться играть на любом музыкальном инструменте. Поэтому военную музыку заиграли цыгане. А где цыгане, там игра на свадьбах и похоронах. Люди, простившись с покойником, собираются вместе, слушают и поют любимую музыку того, кого они только что проводили. То есть, по сути дела, одна и та же музыка играется и на свадьбах, и на поминках. И мои музыканты до встречи со мной часто играли на свадьбах и похоронах. Я в шутку стал называть оркестр свадебным и похоронным. Название понравилось и мне, и музыкантам, и так оно и прижилось. С тех пор мы - “Свадебный и похоронный оркестр”.<br />- В вашем оркестре я нашел много имен из Восточной Европы...<br />- Все музыканты оркестра из балканских стран: Сербия, Болгария, Македония, Румыния... Лучшие балканские музыканты.<br />- Мы слышали ваш оркестр летом 2006 года. Выступление в Чикаго стало американским дебютом оркестра. Какие новые сочинения мы услышим в этот раз?<br />- В 2007 году я сочинил оперу “Кармен со счастливым финалом”, посвященную маленькому цыганскому оркестру. В основе оперы – история цыганки Кармен, но со счастливым финалом. Цыганам нужен счастливый финал. Расскажу вам старую цыганскую шутку. Бабушка смотрит порнофильм. Открывается дверь. На пороге стоит внук. Он спрашивает: “Бабушка, что ты делаешь?” “Жду свадьбы.” Свадьба – всегда счастливый финал для цыган. В финале моей оперы все выходят замуж и женятся. Мне тоже нравятся счастливые финалы, и я надеюсь, что в моих произведениях все будет заканчиваться благополучно. В прошлом году на одном из концертов фестиваля цыганских духовых групп я записал альбом “Алкоголь”. В альбом входят композиции из моего старого рок-н-ролльного времени, стилизации под греческие и турецкие народные мелодии. Когда я просмотрел отснятый материал, где я пью во время концерта, родилось название альбома, а потом возникла идея разделить его на две части. Уже выпущена первая часть альбома - “Сливовица”. В ноябре мы выпускаем вторую часть – “Шампанское”. Получился алкогольный танцевальный альбом. Знаете, я композитор из тех мест, где нет классической музыки. Вся наша музыка на протяжении столетий писалась во время распития алкогольных напитков. Почему я должен делать для себя исключение?<br />- Услышим ли мы композиции из этого альбома в Равинии?<br />- Да, я сыграю композиции как из “Сливовицы”, так и из “Шампанского”. Кроме этого, я буду играть мои старые произведения, которые я сочинял в течение последних пятнадцати лет. Я сыграю несколько отрывков из “Литургии”, покажу несколько отрывков из “Кармен...”. Конечно, сыграю несколько композиций, созданных для кино.<br />- Что для вас музыка: призвание, хобби, образ жизни?<br />- Я никогда не делал ничего другого, кроме занятий музыкой. Я - счастливый человек. Всю жизнь делаю то, что мне интересно, и то, что мне нравится. Со времен, когда я играл в стриптиз-баре, и до сегодняшнего дня я получаю удовольствие от того, что я делаю.<br />- Вы получаете удовольствие, и ваша аудитория получает удовольствие...<br />- Я надеюсь, что когда я получаю удовольствие, остальные тоже остаются довольны.<br />- Расскажите, пожалуйста, о ваших будущих замыслах.<br />- У меня есть заявки от нескольких европейских оперных театров на написание опер. Этим я и займусь после выхода в свет “Шампанского”. А потом я надеюсь вновь приехать в Америку.<br />- Что бы вы хотели сказать читателям нашей газеты?<br />- Я бы хотел увидеть вас на моем концерте. Моя музыка очень близка русской культуре. Надеюсь, я вас не разочарую.<br />Сегодня пятидесятидевятилетний музыкант находится в расцвете сил, энергии и славы. Он шутит: “Я выхожу на сцену и, в основном, сижу, оркестром не дирижирую. Пью виски (или пиво, как на прошлом чикагском концерте. – Прим. автора.) и получаю удовольствие. Вся моя работа, в общем, состоит в том, чтобы контролировать процесс и иногда играть на гитаре”. <br />Музыка, которую сочиняет и исполняет сегодня Горан Брегович, во всем мире известна под общим заголовком “world music”. Туда входит все, что не попадает в категории классической и популярной музыки, рока, джаза и блюза. На “полке” музыки мира Брегович в хорошей компании. Туда уже давно зачислены Боб Марли и вся европейская эстрада, кельтская музыка и “Buena Vista Social Club”, Марк Нопфлер и Сезария Эвора, Джон Маклафлин и Кристина Бранко, Рави Шанкар и Пако Де Лусиа, музыка Востока и Средней Азии, Африки и Австралии, Латинской Америки и Мексики... - в общем, в полном соответствии с названием, Брегович относится к “музыке мира”.<br />Будем ждать новой встречи с музыкантом и его оркестром, с его новыми и старыми, зажигательными и печальными, страстными и траурными песнями свадеб и похорон.<br /><br />Nota bene. Концерт Горана Бреговича и его “Свадебного и похоронного оркестра” состоится 14 июня в 7 часов вечера на музыкальном фестивале в Равинии. Билеты можно заказать по телефону 847-266-5100, по факсу 847-266-0641 или зарезервировать на сайте <a href="http://www.eurochicago.com/sites/dd.html">http://ravinia.org/</a>.<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-952742588205378944?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com0tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-1790689777917336352009-06-07T16:27:00.000-05:002009-06-07T16:28:06.990-05:00Соскучились по красочному живому театрализованному представлению? Хотите устроить себе незабываемый праздник? Тогда ступайте в “Lookingglass”! В эти дни в театре играют спектакль “Арабские ночи” по книге “Тысяча и одна ночь” в постановке Мэри Зиммерман.<br />“Lookingglass” давно и успешно работает в жанре пластического театра – театра движения, акробатики, цирка, клоунады, пантомимы, танца; театра, где все падает, взрывается, взлетает и улетает; театра динамичного, яркого, зрелищного; театра, в котором слово значит гораздо меньше, чем действие. Но в “Арабских ночах”, в отличие от прошлых постановок театра, меньше цирка и акробатики, а больше – элементов театра, в котором царит как раз Его Величество Слово. А как же без слов, если царь Шахрияр каждый вечер выбирает себе на ночь новую женщину, а утром казнит ее и отправляется за новой добычей. Когда женщин в царстве не осталось, царь повелел визирю привести во дворец его дочерей. И вот приходят к царю Шахрияру красавица Шахерезада с сестрой. Царь готов казнить Шахерезаду так же, как остальных несчастных, но Шахерезада начинает рассказывать царю историю. На самом интересном месте рассказ прерывается. “И Шахерезаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.” Царю не терпится услышать окончание истории, и он дарит Шахерезаде еще один день. Ночью все повторяется вновь. Один за другим следуют все новые и новые рассказы Шахерезады. Рассказ о завистнике и рыбаке, о халифе Хишаме и учителе, о шести невольницах, о султане и меняле, о багдадском воре, о Джамиле, Дамре, Ибрагиме, о царе Омане ибн ан-Нумане... – всего и не перечислишь. Одна из историй Шахерезады рассказывает о том, как султан похитил прекрасную девушку, и та, спасая жизнь, начинает рассказывать султану истории. История в истории, рассказ в рассказе – в какой-то момент спектакль начинает приобретать несколько иной характер, но затем возвращается в привычное русло. Тысячу ночей рассказывала Шахерезада царю Шахрияру свои истории, и полюбил ее Шахрияр за Слово, и на тысячу первую ночь Шахрияр женился на Шахерезаде. И наутро царь был радостен и преисполнен добра, и он послал за всеми воинами, и когда они явились, наградил отца Шахерезады драгоценной одеждой. И наградил он почетными одеждами всех визирей, эмиров и вельмож. И приказал украшать город в течение тридцати дней, не заставляя никого из жителей тратить на это деньги, - все расходы и траты делались из казны царя. И город нарядили великолепными украшениями, и забили барабаны, и засвистели флейты, и стал царь раздавать милостыню нищим и беднякам, и объял своей щедростью всех жителей царства. И зажили Шахрияр с Шахерезадой в мире и согласии, и жили долго и счастливо, и умерли в один день. Тут и сказке конец, а кто смотрел – молодец!..<br />Такого пиршества театральной фантазии, находок, приемов, неожиданностей я давно не видел на театральной сцене! “Арабские ночи” – спектакль легкий, веселый, остроумный. Ковры - персидские, одежды - блестящие, актерские работы – искрометные, атмосфера – завораживающая... Остальное увидите сами...<br />Ступайте, ступайте в “Lookingglass”. Там хорошо, там рассказывают истории, там добро побеждает зло, там торжествует Театр!<br /><br />Nota bene. Спектакль “Арабские ночи” будет идти на сцене театра “Lookingglass” до 12 июля. Адрес театра: 821 N Michigan Avenue, Chicago, IL 60611. Справки и заказ билетов по телефону 312-337-0665 и на сайте театра <a href="http://lookingglasstheatre.org/content/">http://lookingglasstheatre.org/content/</a>. Не забудьте в кассе театра поставить штамп на билете паркинга. (Адрес паркинга: 161 East Chicago Avenue, Chicago, IL 60611.) В этом случае вы получите хорошую скидку.<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-179068977791733635?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com0tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-15052234781095888662009-05-31T12:59:00.000-05:002009-05-31T13:00:19.792-05:00Антон Павлович Чехов однажды заметил, что хочет представить в форме пьесы жизнь, где люди “обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни...”. Задумка блистательно удалась автору. Нелепые, смешные, трогательные, одинокие чеховские интеллигенты вот уже второй век выходят на театральные подмостки и разыгрывают сцены из дачной, деревенской, “спокойной” жизни. Это не значит, что пьесы Чехова лишены драматических эпизодов. Ружье по всем законам жанра обязательно выстреливает, и за сценой происходит самоубийство в “Чайке”, смерть на дуэли в “Трех сестрах”, попытка убийства в “Дяде Ване”. Но события эти – чисто внешние. Драма человека, драма человеческой души происходит с чеховскими героями либо до, либо после громких событий. Испытание буднями – самое пронзительное в его пьесах. Пронзительное и страшное. Если это испытание не удается выразить на сцене – спектакль получается мертвым, и никакие режиссерские фокусы не в состоянии этого изменить. Но если театру удается передать чеховское настроение, то наблюдать за жизнью героев становится настоящим удовольствием. Вот такое удовольствие я испытал на прошлой неделе на спектакле “Дядя Ваня” в театре “TUTA”.<br />В этом театре бережно относятся к авторскому слову, а потому пьеса Чехова в четырех действиях идет практически без сокращений (перевод Ясена Пьянкова и Питера Кристенсена). При этом спектакль не выглядит затянутым. Театр умело обживает площадку малой сцены (сценограф Мартин Эндрю). В первом действии она оказывается садом, в котором Астров, Войницкий, Телегин, Соня ведут разговоры, пьют чай и встречают профессора Серебрякова с молодой женой; во втором – столовой в профессорском доме, в третьем – гостиной; в четвертом – кабинетом Войницкого. Проходы слева и справа становятся комнатами, коридорами, верандой... Имение Серебрякова выглядит очень реалистично. Возникает ощущение, что мы, зрители, находимся в гостях в этом доме. Еще секунда - и няня со словами “Самовар два часа на столе” позовет нас “на чаек”.<br />Скупыми красками показывает режиссер спектакля Гейко Дюкич внутренний мир чеховских героев. Он не заигрывает со зрителем, не привлекает его дешевыми приемами. Никакого надрыва, никакого перебора – режиссура Дюкича филигранно точна. Перемена интонации в голосе, резкий взгляд, поворот головы, движение рук – так показывается душевное состояние героев. В беседе после спектакля режиссер сказал, что пытался выразить непонимание героев, их неспособность к диалогу. Мне кажется, это ему удалось.<br />В спектакле нет главных героев. Одинокие, страдающие от одиночества и не умеющие избавиться от него, не понимающие друг друга чеховские герои равноценны и одинаковы. Поэтому одинаково важным становится каждая фраза и каждый эпизод с участием каждого из них.<br />Иван Петрович Войницкий (Трей Маклин) любит Елену Андреевну (Стейси Бет Грин), но та не отвечает взаимностью. Во многих постановках их взаимоотношения лишены всякого пафоса: Войницкий ухаживает за ней от скуки, она же от скуки не отвечает на его любовь. В спектакле Гейко Дюкича все по-другому: мы видим настоящие любовные страсти, мы видим увлеченные речи и страстные глаза Войницкого. Блестяще решена Дюкичем финальная мизансцена спектакля. После неудачных выстрелов Войницкого (дважды стрелять и дважды промахнуться!), попытки самоубийства, страстных объяснений с Еленой Андреевной они с Соней (Жаклин Стоун) садятся за стол и принимаются за работу. “Выстрел ведь не драма, а случай... драма будет после...” - объяснял Чехов. Жизненная катастрофа происходит буднично, в череде одинаковых дней, в перестукивании счетов и за подсчетами запасов еды: “2-го февраля масла постного 20 фунтов... 16-го февраля опять масла постного 20 фунтов... Гречневой крупы...” Впрочем, еще в первом действии на фразу Елены Андреевны “А хорошая сегодня погода... Не жарко...” Войницкий буднично отвечал “В такую погоду хорошо повеситься...”<br />В роли Елены Андреевны - молодая талантливая актриса Стейси Бет Грин. В какие-то моменты она показалась мне похожей на героинь Чулпан Хаматовой: таких же ярких, нервных, беззащитных. Елена Андреевна не любит Серебрякова, но, тоскуя и печалясь, остается ему верна. Жизнь прожита, иллюзий нет.<br />Любовь Астрова (Энди Хегер) к Елене Андреевне можно было показать комическим образом, но Дюкич вновь идет по другому пути, и перед нами предстает еще одна трагедия – трагедия деятельного человека. Астров сажает леса, думает о будущем и... спивается в провинциальной глуши. Актер Энди Хегер показывает идеализм и наивность Астрова, когда он говорит о русских лесах, которые “трещат под топором”, его веселую бесшабашность, когда рядом – рюмка водки, а женщина уже отказала, его чувство вины перед Соней, когда Елена Андреевна рассказывает ему о ее любви...<br />Елена Андреевна и Соня – два полюса, два центра притяжения спектакля. С одной стороны, женщина, в которую влюбляются; с другой - женщина, которой не с кем разделить свою любовь. <br />В “Дяде Ване” нет счастливой любви. Все, в ком светится любовь, остаются опустошенными. (Впрочем, счастливой любви нет и в других пьесах Чехова.)<br />Несчастна и Соня в великолепном исполнении Жаклин Стоун. Безответно любящая доктора, она горюет, страдает, изводит себя. Взволнованные речи, глаза, полные слез, нервная походка – Жаклин Стоун тонко передает тяжелое эмоциональное состояние своей героини. Я с волнением ожидал финального монолога Сони о “небе в алмазах” и был поражен, увидев, как без всякого пафоса, спокойно, тихо можно произносить такие, казалось бы, затасканные фразы: “Мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка. Я верую, верую...”. Оказывается, можно.<br />Кстати, Рахманинова настолько впечатлил этот монолог Сони, что он написал романс “Мы отдохнем...”.<br />Пьесы Чехова так поэтичны, что читаются как хорошие стихи. Не зря Лев Толстой назвал драматурга “Пушкиным в прозе”. Неважно, что в них нет действия, зато настроения – хоть отбавляй! “Дядя Ваня” – длинная разговорная пьеса, в которой ничего, кроме приезда и отъезда профессора Серебрякова (в выразительном исполнении Гэри Хьюстона) и его молодой жены Елены Андреевны, не происходит. Прогулки по саду, разговоры ни о чем, чаепитие, распивание водочки под аккомпанемент гитары – вот и все развлечения. Очень легко сделать так, чтобы зрителям стало скучно. А скука – это даже не диагноз, это - приговор спектаклю. Скучные спектакли делали самые великие режиссеры. В Московском художественном театре ходит байка о том, как Горький, заглянувший в театр на спектакль “Мещане”, ушел в антракте со словами “Какая скукотища!”. А режиссером того спектакля был не кто иной как Станиславский. Создать атмосферу и сделать спектакль нескучным – первейшая задача режиссера, берущегося за пьесы Чехова. И здесь выдумывать ничего не надо – надо только внимательно прочесть авторские ремарки. У Чехова Телегин играет на гитаре: по ходу пьесы разбросаны ремарки автора: “Телегин играет польку; все слушают”, “Телегин бьет по струнам и играет польку”, “Телегин тихо наигрывает”... Обычно эти ремарки остаются без внимания. А в этом спектакле Гейко Дюкич блестяще обыграл эти моменты. Надо сказать, что исполнитель роли Телегина актер Кристофер Попио прекрасно владеет гитарой, и его “наигрывание” на этом инструменте служит украшением спектакля.<br />Настоящая находка спектакля – две песни, которые поют Астров, Войницкий, Телегин. Первую песню подвыпившие герои исполняют в конце второго действия, ночью на кухне, когда все остальные спят – звучит композиция Боба Дилана “I'll Be Your Baby Tonight”. В начале третьего действия в столовой в ожидании профессора Серебрякова наши “старые знакомые” поют песню блюзового музыканта и гитариста Миссисипи Джона Харта “Let the Mermaids Flirt with Me”. Тихие, печальные американские мелодии, вставленные в канву чеховской пьесы, придают спектаклю особое очарование. Эти песни настолько органично входят в композицию, что не возникает ни малейших вопросов, почему режиссер не попытался заставить актеров спеть русские песни. Вот если бы Астров запел, как написано у Чехова: “Ходи хата, ходи печь, хозяину негде лечь...”, это бы выглядело ненатурально и смешно. А так - героям веришь.<br />Органично вписывается в спектакль звучащая в нем инструментальная музыка музыкального директора театра “TUTA” Шона Уитли.<br />Выделю также исполнителей еще двух ролей, о которых не упомянул выше: роль старой няни Марины достоверно сыграла Джоан Мерло, с ролью Марии Васильевны Войницкой умело справилась Кристина Ирвин.<br />Режиссер спектакля не ставил себе цель показать Россию конца XIX века. Рассказанная история могла случиться где угодно – во французской глубинке, в штате Мичиган или на ферме под Мельбурном. Астров, Войницкий, Серебряков, Соня, Елена Андреевна... – эти и другие чеховские герои вне времени, вне географических привязок, вне национальных особенностей. Разве что по русской традиции чай и водку пьют, да няня все время напоминает об остывающем самоваре. А в остальном – спектакль о жизни, где люди “обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни...”.<br /><br />Nota bene. Спектакль “Дядя Ваня” театра “TUTA” идет до 28 июня в помещении театра “Шопен” по адресу: 1543 W Division St, Chicago, IL 60622. Билеты можно зарезервировать на сайте театра <a href="http://www.tutato.com/">http://www.tutato.com/</a>.<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-1505223478109588866?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com0tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-67356357332096103542009-05-31T12:56:00.000-05:002009-05-31T12:57:54.954-05:00Продолжается сезон “Большого Балета” в театре “Аудиториум”. После Американского театра танца Алвина Эйли и Санкт-Петербургского театра балета Бориса Эйфмана в Чикаго пройдут гастроли Нидерландского театра танца. Впервые за последние тридцать пять лет в городе состоятся выступления одного из интереснейших балетных коллективов мира.<br />Наверно, даже отцы-основатели маленькой балетной труппы, созданной в Амстердаме в 1959 году, не предполагали такого быстрого успеха. Назвав труппу Нидерландским театром танца (далее – НТТ), они прежде всего стали учиться у более опытным мастеров, постепенно осваивая балетное искусство. Первые десять лет театра связаны с именами балетмейстеров Ханса Ван Манена и Бенджамена Харкарви. Всемирное признание НТТ получил, когда коллективом руководил Иржи Килиан. Он родился в Праге в 1947 году, стажировался в России. Когда в 1968 году в Прагу были введены советские войска, Килиан учился в Лондонской королевской балетной школе. Он стал невозвращенцем. Потом было приглашение в Штутгартский балет, постановки в Голландии... Первый балет в НТТ Килиан поставил в возрасте двадцати шести лет. В тридцать один год он возглавил театр и в течение двадцати одного года (с 1978 по 1999 годы) был его артистическим директором и главным хореографом. Годы руководства Килиана стали настоящим расцветом НТТ. Килиан ставил сам и приглашал в театр крупнейших балетмейстеров нашего времени. В эти годы с труппой работали Морис Бежар, Уильям Форсайт, Матс Эк. Искусство Килиана знакомо чикагским любителям балета по Чешскому танцу, поставленному балетмейстером в “Hubbard Street Dance Company”.<br />В НТТ Иржи Килиан создал оригинальную структуру, которая существует по сей день. Такого нет больше ни в одном балетном театре мира! Килиан создал внутри одного коллектива три группы: основную (NDT – I), молодежную (NDT – II) и возрастную (NDT – III). Каждая группа имеет свой репертуар с учетом особенностей танцовщиков и их возраста. Во всех трех группах отсутствует иерархия, нет солистов и кордебалета, все танцовщики имеют равный статус.<br />С 1987 года НТТ базируется в Гааге в специально построенном театре танца. Большую часть времени НТТ гастролирует по всему миру.<br />С января 2004 года артистическим директором НТТ является шведский хореограф Андерс Хеллстром. Закончив Шведскую королевскую балетную школу, он танцевал в Шведском балете. С 1984 по 1993 году был солистом Гамбургского балета, участвовал в постановках Джона Ноймайера. С 1993 по 1999 годы танцевал в составе труппы Франкфуртского балета, с 1999 по 2002 годы возглавлял балетный театр Гетеборга, превратив его в интереснейший коллектив.<br />Американский гастрольный тур НТТ станет заключительным аккордом работы балетмейстера Андерса Хеллстрома на посту артистического директора. С сезона 2009-2010 годов театр возглавит бывший артистический директор “Hubbard Street Dance Company” Джим Винсент, работавший в качестве танцовщика в голландской компании с 1978 по 1990 годы.<br />Гастроли Нидерландского театра танца пройдут 16 и 17 июня на сцене театра “Аудиториум”. Программа начнется балетом 2006 года “Выстрел в Луну” на музыку Филиппа Гласса в хореографии Пола Лайтфута и Соль Леон. Вращающиеся стены с черно-белыми обоями, театральные эффекты, видеоинсталляции, три отдельные комнаты, три истории любви на фоне мистической, тягучей музыки композитора-минималиста. Лайтфут Леон – такое имя получила семейная пара хореографов НТТ Пола Лайтфута и Соль Леон. Англичанин Пол Лайтфут из Кингсли и испанка из Кордовы Соль Леон встретились в театре как танцовщики в 1987 году. Начиная с 1991 года Пол и Соль выступают в качестве балетмейстеров. За это время они создали около двадцати балетов для трех групп НТТ.<br />Второй балет “Крылья воска” объединяет музыку современных композиторов Филиппа Гласса и Джона Кейджа с классическим Бахом и произведениями австрийского композитора XVII века Генриха фон Бибера. Один из самых известных балетов хореографа Иржи Килиана создан в 1997 году.<br />Заключительным аккордом вечера станет балет “Второй человек”, созданный в 2007 году канадским балетмейстером Кристал Пайт. Ей тридцать восемь лет, она ставила балеты в Англии, Франции, Канаде. Какое-то время работала во Франкфуртском балете в Германии. “Второй человек” – притча об осуществлении мечты. Двадцать четыре балерины, одетые в мужские костюмы и строгие очки, оживляют куклу, лежащую в центре сцены, и танцуют с ней финальный танец.<br />В этом году НТТ исполняется пятьдесят лет. Не сомневаюсь, что предстоящие юбилейные гастроли театра в Чикаго станут ярким событием в культурной жизни города.<br />Адрес театра “Аудиториум”: 50 E. Congress Parkway, Chicago, IL 60605.<br />Билеты можно заказать по Интернету (<a href="http://www.ticketmaster.com/">http://www.ticketmaster.com/</a>), по телефону (800) 982-ARTS или приобрести в кассе театра.<div class="blogger-post-footer"><img width='1' height='1' src='https://blogger.googleusercontent.com/tracker/1984592142316584797-6735635733209610354?l=sergeyelkin.blogspot.com' alt='' /></div>Sergey Elkinhttp://www.blogger.com/profile/08094045197955832648noreply@blogger.com0tag:blogger.com,1999:blog-1984592142316584797.post-42186685944308977912009-05-20T18:24:00.001-05:002009-05-20T18:29:53.276-05:00Московское детство, музыкальная школа, увлечение театром, учеба в Мерзляковском училище, работа в Щукинском, приезд в Америку, консерватория, концерты, премьеры, гастроли... – это все о ней, о замечательной американской певице и актрисе русского происхождения, русской американке Дине Кузнецовой.<br />Ее жизнь интересна и непредсказуема, она полна неожиданных поворотов. Она не думала жить в Америке, не знала, что у нее есть вокальные способности. Она настойчиво искала свой путь в искусстве, сомневалась, мучалась, страдала... Одно она знала твердо - она любит музыку и поэзию и хочет служить Театру.<br />На протяжении четырех сезонов подряд - с 2005 по 2008 годы - Дина Кузнецова исполнила главные партии в четырех спектаклях чикагской Лирик-оперы: “Приключения лисички-плутовки” Л.Яначека, “Риголетто” Дж.Верди, “Ромео и Джульетта” Ш.Гуно, “Евгений Онегин” П.Чайковского. Самые яркие впечатления остались от ее Татьяны в шедевре Пушкина и Чайковского, опере “Евгений Онегин” – спектакле ярком, необычайно сильном по эмоциональному воздействию. Для постановки Роберта Карсена сцена Лирик-оперы казалась слишком большой – спектакль в полном соответствии с замыслом композитора получился камерным. Кленовые листья, одинокие фигуры героев, мечты о счастье, которое “было так возможно”, и щемящая тоска, присутствующая в музыке Чайковского с первой ноты...<br />Татьяна Ларина - главная героиня “Евгения Онегина”. Чайковский мог бы назвать оперу ее именем, поскольку именно ей отданы лучшие, вдохновеннейшие страницы музыки. Партия Татьяны стала настоящим триумфом Дины Кузнецовой. Красивый, сильный, взволнованный голос певицы полон драматизма и эмоциональных контрастов. На протяжении трех часов спектакля Кузнецова проживает целую жизнь, превращаясь от мечтательной девочки и любящей девушки, наделенной “воображением мятежным” и “сердцем пламенным и нежным”, до умудренной опытом и разочарованной в любви верной жены. В каких-то моментах героиня Кузнецовой казалась мягче, нежнее, беззащитнее ее предшественниц-исполнительниц этой партии, в каких-то - решительней. Как хорошо передавала Кузнецова смятение Татьяны, ее робость и вместе с тем отчаянную решимость в сцене письма, как разнообразно показывала переходы от задумчивости к веселью, от сомнения к безудержной решимости испытать судьбу и открыться Онегину!.. К концу спектакля неузнаваемо менялась пластика актрисы, ее манера поведения, выражение лица, глаз. Именно игра Кузнецовой задала высокую драматическую планку для остальных участников спектакля. Встретившись с певицей спустя год после того памятного спектакля, я не мог не начать нашу беседу с “Евгения Онегина”.<br /><br />- <em>Вы четыре года подряд пели на сцене Лирик-оперы. Лисичка, Джильда, Джульетта, Татьяна... Для меня самой запоминающейся партией стала партия Татьяны. А для вас?<br /></em>- Для меня тоже. Конечно, Татьяна. До “Евгения Онегина” я практически не пела опер на русском языке, только камерную музыку. Это такой кайф – петь на родном языке! Конечно, в первый раз петь Татьяну в таком составе на такой сцене было огромным удовольствием. (Партнерами Дины Кузнецовой были Дмитрий Хворостовский – Онегин, Франко Лопардо – Ленский, Нино Сургуладзе – Ольга, Виталий Ковалев – Гремин. – Прим. автора.) Татьяна стала самой запоминающейся партией не только из этой четверки, но и из всех моих партий.<br />- <em>В книге “Галина. История жизни” Вишневская вспоминает, как ее учил Борис Покровский: “...письмо Татьяны: не рассуждая, села в санки, да с высокой, крутой горы – вниз! А опомнилась уже внизу... Вот так Татьяна написала письмо, отправила Онегину и только тогда поняла, что она сделала...”. Возникло у вас в сцене письма это чувство?<br /></em>- Я старалась. Я эту книгу знаю наизусть! Я штудировала ее, когда только начинала заниматься вокалом. Вишневская – великая женщина! Королева!.. Я помнила слова Покровского, как надо двигаться. В спектакле много движения. Я видела эту постановку в Метрополитен-опере еще когда не думала не только о Татьяне, но и, вообще, о карьере оперной певицы. Пошла посмотреть просто потому, что это наш “Евгений Онегин”. Постановка мне сразу очень понравилась. Она стильная и вместе с тем не совсем современная. В ней присутствует какая-то душевная простота и меланхолия.<br />- <em>Как вы готовились к партии Татьяны?<br /></em>- Прежде всего прочитала “Евгения Онегина” и поразилась, насколько все-таки гениальные стихи!.. Пыталась избавиться от шаблонов.<br />- <em>Говорят, что человек рожден для такой-то партии. Мне кажется, вы рождены для Татьяны.<br /></em>- Мне тоже так кажется.<br />- <em>Вашей Татьяне веришь.<br /></em>- Спасибо. Это была очень важная для меня партия.<br />- <em>Несколько лет назад в одном из интервью вы сказали, что не поете Чайковского, что у вас не тот тип голоса. Что случилось в прошлом году – поменялся тип голоса или поменялось ваше отношение к Чайковскому?<br /></em>- Тип голоса поменялся. С возрастом голос меняется, становится крепче, появляются более сильные низы. У меня родился ребенок, и это тоже немного поменяло голос. В Чикаго я начинала петь лирико-колоратурные роли, особенно, когда я была в стажерской группе. А недавно у меня началась полоса лирических ролей. В будущем колоратурных партий не будет. Оставлю только Джульетту и Травиату. Тесситура слишком высокая. В лирических партиях я себя сейчас чувствую более комфортно. Переход от грудного к смешанному регистру стал более заполненным и мягким, на низы уже не давишь – они естественным образом заполняются. Это позволяет петь более лирические образы. А отношение... Было немного страшно начинать петь Татьяну в Чикаго. Огромный зал, большая сцена... Я бы предпочла спеть эту партию в меньшей аудитории. Наверно, ждала бы, если бы не предложение Лирик-оперы. Чикаго я воспринимаю как свой дом. Я здесь работала два года в качестве стажера, потом несколько раз возвращалась обратно. Мне очень удобно и приятно выступать именно в этом оперном театре. Вот я и решилась. Когда-то же надо начинать! Если начинать, то здесь.<br />- <em>Вы сами удовлетворены результатом?<br /></em>- Всегда очень сложно говорить о результате, потому что никогда не видишь себя со стороны. Я себя на сцене не видела, но внутреннее ощущение – да, получилось. Для меня это был очень хороший театральный опыт.<br />- <em>А продолжение последовало? Вы еще где-нибудь пели Татьяну?<br /></em>- Пока нет, но скоро буду петь Татьяну во Франции.<br /><br />Динин дедушка вырос в Санкт-Петербурге. У него был потрясающий голос. Семейная легенда гласит, что его брали на вокальное отделение в Санкт-Петербургскую консерваторию. Но вскоре началась война, и дед вместо консерватории ушел на фронт, стал танкистом, прошел всю войну, остался в армии. Вместо певца из него получился военный, но до самой старости он сохранил голос. Семья много скиталась, потом осела в Москве. Будущая певица родилась в районе Хорошево-Мневники на улице Паршина, недалеко от метро “Октябрьское поле”. Дина Кузнецова рассказывает:<br />- Мои родные – представители технической интеллигенции. Мама – программист, математик; папа – математик. Мама играла на гитаре, дома все пели, особенно мой дед. Когда я стала играть на рояле, всегда ему аккомпанировала, а он пел старые романсы и современные песни. Я на этих песнях выросла. Пение в семье было всегда... Заниматься музыкой я стала рано. Обязательный набор хорошо воспитанной девочки: немного спорта, немного музыки, немного рисования. Конечно, книги были всегда... Несмотря на то, что всю мою юность я играла на фортепиано, меня всегда влекла вокальная музыка. Я хотела быть или аккомпаниатором, или театральным режиссером – кем угодно, только чтобы моя специальность была связана не только с оперой, но с любым сочетанием музыки и сцены.<br />- <em>Означает ли это, что вы с детства занимались на фортепиано, но не хотели стать профессиональной пианисткой?<br /></em>- К сожалению, можно так сказать. Я училась семь лет в Музыкальной школе имени Дунаевского как пианистка, но при этом была разгильдяйкой. Когда гаммы играла, ставила книжку на пюпитр. Но в восьмой класс берут только тех, кто серьезно собирается поступать в музыкальное училище. И каждый раз, когда передо мной возникал вариант бросить музыку, я не могла ее бросить. Это казалось абсолютно неправильным и невероятным. Но у меня не было любви к роялю как к инструменту. Он всегда был для меня передаточным звеном, через него я хотела заниматься музыкой. И вот в один прекрасный день я для себя поняла, что если не начну заниматься фортепиано как следует, то с музыкой будет закончено. И тут я села за инструмент и стала заниматься по четыре-шесть часов в день, чтобы поступить в музыкальное училище. Я очень благодарна моим родителям, которые поддержали меня в этом моем желании не расставаться с музыкой.<br />- <em>Москва – самый театральный город. Вы помните ваши первые театральные впечатления? В какой театр бегали девчонкой?<br /></em>- Моя мама водила меня в театр довольно часто. Я помню, всегда заболевала на каникулах. Лежу с температурой тридцать девять и пять, а завтра спектакль, и ужасно хочется выздороветь, и очень хочется пойти в театр, и знаю, что меня не пустят, потому что я опять заболела! Это ужасное ощущение я помню с детства. Я любила ходить в театр. До сих пор помню спектакли “Кошка, которая гуляла сама по себе”, “Синяя птица”... Были замечательные шекспировские спектакли, сделанные в жанре комедии-буфф для детей. С того времени у меня сохранилось ощущение сказки. А потом, уже постарше, помню спектакли старой Таганки.<br />- <em>Застали еще старые любимовские спектакли?<br /></em>- Высоцкого не видела, но любимовские спектакли помню. Сильное впечатление осталось от “Дома на набережной”... Потом было Щукинское училище, где театр был каждый день разный и интересный.<br />- <em>Подождите, до этого мы еще дойдем. До “Щуки” еще было музыкальное училище при Московской консерватории.<br /></em>- В музыкальном училище началась совершенно другая жизнь. Вокруг меня были люди с одинаковыми интересами. Я вспоминаю то время как период, когда начинаешь думать самостоятельно, когда появляются какие-то интересные идеи... Это была новая взрослая жизнь, но рояль продолжал оставаться моей связью с музыкой. Я заканчивала музыкальное училище прекрасно, с красным дипломом. Что дальше? Консерватория или Институт Гнесиных. Но пианисткой я себя никогда не ощущала. Я все думала, как совместить серьезную музыку и театр. Когда мне было восемнадцать, вдруг захотела стать оперным режиссером и пошла в ГИТИС поступать на режиссерское отделение к Борису Покровскому. Еще в детстве я пела у него в Камерном театре. Они играли детский спектакль “Давайте создадим оперу” по Бриттену. Я пришла, прослушалась и два года играла там роль одной из девочек. Это был мой первый выход на серьезную сцену. В Камерном театре все было очень здорово, радостно, интересно... Потом я выросла и перестала туда ходить. И вот в восемнадцать пошла узнавать про поступление на факультет режиссуры. На меня посмотрели с жалостью и сказали: “Девочка, куда ты пришла?” (<em>Смеется.</em>) Там были люди, закончившие театральные вузы и успевшие поработать постановщиками. Мне сказали: “Идите, отработайте стаж, а если захотите вернуться лет через пятнадцать – возвращайтесь”. И при этом намекнули, что женщин не берут. Даже вариантов не было, что после музыкального училища можно поступить на факультет режиссуры. На этом все закончилось. Учась на четвертом курсе, я пошла работать в Щукинское театральное училище аккомпаниатором на уроках вокального мастерства, а по вечерам аккомпанировала на спектаклях. Театр был всегда моей большой любовью. Я тогда еще не знала, что могу петь, но чувствовала, что хочу быть где-то там, связанной со словом и музыкой.<br /><br />Всего год проработала Дина Кузнецова аккомпаниатором в Щукинском училище, а потом приехала в Америку погостить у тети...<br /><br />- У меня тетя десять лет, как тогда говорилось, “сидела в отказе”. В 1987 году ее, наконец, выпустили, и семья уехала в Бостон. Вскоре я приехала к ней, погостила и уехала в Москву. Моя московская жизнь мне нравилась, но непонятно было, куда идти дальше. Хотелось, что называется, найти себя. Тетя подала идею поступить в Оберлинскую консерваторию под Кливлендом (штат Огайо) на отделение со странным названием “Индивидуальная специализация”. “Приезжай, поступай как пианистка, а дальше можешь брать разные классы из разных отделений. Посмотришь, что тебе понравится.” Я так и сделала. Второй раз приехала в гости, прошла экзамен, поступила как пианистка,... и в тот же год “Индивидуальную специализацию” отменили. Я участвовала в музыкальных постановках как актриса, но чаще – как ассистент режиссера и музыкальный режиссер, брала театральные курсы, очень много аккомпанировала певцам. А когда стала брать уроки вокала и у меня открылся голос, все метания закончились. Изначально ведь считалось, что голоса у меня нет. Была опасность, что с вокалом ничего не получится, и я останусь человеком без профессии. Рояль заброшен, вокала нет... Столько лет занималась музыкой, а могла оказаться у разбитого корыта. Так что все было поставлено на карту. Но я решила рискнуть.<br />- <em>Слушая вас, хочется сказать: “Так не бывает!” Сколько вам было лет, когда вы приехали в Америку?<br /></em>- Девятнадцать. Когда на третьем курсе у меня открылся голос, я сразу забросила рояль и решила, что вокальное пение - единственное, что я люблю, хочу и буду делать. Вот тогда я как раз штудировала Вишневскую, обливаясь по ночам слезами. Несколько лет были очень трудными в эмоциональном плане. Я была неплохой пианисткой, но когда не занимаешься, профессия теряется. Я перестала быть пианисткой и еще не стала вокалисткой.<br />- <em>Был ли в вашей жизни человек, про которого вы можете сказать, что он открыл ваш голос?<br /></em>- Да, безусловно. Таким человеком был для меня американский педагог Мэри Шиллер. Так получилось, что в Оберлине она была только год – заменяла другого педагога. Я начала брать у нее дополнительные уроки. Вначале совсем мало – полчаса в неделю. Буквально через полгода вдруг “вылез” диапазон, появились высокое “си” и низкое “си”. Стало понятно, что голос существует, и осталось только его приоткрыть естественным образом. Я занималась у Мэри Шиллер год, потом осталась в Оберлине еще на год, чтобы закончить вокальное отделение консерватории, затем поехала за моим первым педагогом в Огайский университет в Акрон (там, где я сейчас живу) и продолжала заниматься у нее еще несколько лет. Мы до сих пор поддерживаем хорошие отношения. Если мне нужен совет, я всегда могу к ней обратиться.<br />- <em>Как дальше складывалась ваша вокальная карьера?<br /></em>- Летом 1999 года я попала на летнюю стажерскую программу в Вокальный институт Мэрилин Хорн. Мне сразу дали главную партию. Я спела Роделинду в одноименной опере Генделя. Там меня увидел тогдашний руководитель Центра оперного пения при Лирик-опере Ричард Перлман. Он пригласил меня приехать на финальный тур в Лирик-оперу. Я приехала, прошла конкурсный отбор. Так я оказалась в Чикаго.<br />- <em>С тех пор вас считают здесь своей.<br /></em>- И я считаю себя здесь своей. Два года я стажировалась в Центре оперного пения. В Лирик-опере я пела маленькие партии и дублировала основных исполнителей. Пела Памину в “Волшебной флейте” Моцарта, Девушку-цветок в “Парсифале” Вагнера, в первый год спела Машу в “Пиковой даме” Чайковского - в том самом спектакле, где Германа пел Владимир Галузин. Его исполнение стало одним из моих самых сильных музыкальных впечатлений.<br /><br />В 2002 году по приглашению Даниэля Баренбойма Дина Кузнецова дебютирует в Берлинской Штаатсoпере. Она исполняет партию донны Анны в “Дон Жуане” В.А.Моцарта. Ее партнерами по сцене были Рене Папе (Дон Жуан) и Чечилия Бартоли (донна Эльвира). Спустя несколько месяцев она возвращается в Берлин с партией Адины в “Любовном напитке” Г.Доницетти с Роландо Виллазоном в главной мужской партии. Дальше – больше. Один за другим следуют дебюты Кузнецовой в “Карнеги-холле”, Лирик-опере Бостона (Джильда в “Риголетто” Дж.Верди), Английской национальной опере (Джульетта в “Капулетти и Монтекки” Ш.Гуно), Баварской опере (Роделинда в одноименной опере Г.Ф.Генделя). Осенью 2004 года с партией Лисички в “Приключениях лисички-плутовки” Л.Яначека певица возвращается в Чикаго. Дина Кузнецова говорит:<br />- Лисичка-плутовка, наряду с Татьяной, стала одной из моих знаковых партий. Постановка была замечательная, музыка прекрасная. Вроде бы сказка, а с другой стороны – совсем недетский спектакль получился. Я очень люблю Яначека, “Енуфу” могу слушать бесконечно. Что-то в этом музыкальном языке мне очень близко. Моя мечта - спеть Енуфу и Катю Кабанову. И еще одна партия, о которой я мечтала и которую буду петь в будущем, - Русалка в одноименной опере Дворжака.<br />- <em>Яначек, Дворжак – это классика XX века. А вас не “тянет” в современные оперы?<br /></em>- Если вы имеете в виду современную атональную оперу, то, наверно, нет. Мне пока не надоел классический репертуар. Но, вообще, меня очень привлекает современная музыка, мне интересны разные музыкальные течения. Я, например, очень хочу спеть “Короля Артура” Шимановского. Там потрясающая женская партия. Есть какой-то репертуар, который, с одной стороны, неизбитый, с другой – музыкально очень богатый. Может быть, в будущем что-нибудь получится.<br />- <em>Вас гораздо чаще можно услышать в итальянских операх, чем в русских. Почему? Не предлагают? Вот, например, вы вспомнили “Пиковую даму”. Мне кажется, вы прекрасно бы справились с Лизой.<br /></em>- С Лизой еще нет. Говоря о наполненности голоса, Татьяна – уже да, а Лиза – еще нет. Там существенно громче и интенсивнее оркестровка. А вот, например, Иоланту я бы спела с огромным удовольствием. Но ее так мало ставят, что предложений нет... Почему не пою? Потому что не так много ставят русскую оперу, а когда ставят, то чаще приглашают певцов из России. А я - непонятно кто. (Смеется.) То ли американка, то ли русская... Сначала я больше пела французские и итальянские партии. Сейчас, когда голос у меня поменялся, я с огромным удовольствием отдаю должное русскому репертуару и готова его петь. Петь на родном языке – нет ничего лучше!<br />- <em>А то, что вы из России и ваш родной язык – русский, - это обстоятельство разве не помогает вашей карьере?<br /></em>- Не помогает, но и не мешает. В Америке довольно много современных опер, но их пишут на английском языке и никому не приходит в голову пригласить на них русскую певицу, когда рядом есть носители языка. А с другой стороны, когда ставится русский репертуар, например, русская камерная музыка, то меня часто приглашают. Русский репертуар мне эмоционально очень близок. Ничего ближе быть не может! Для меня русский и славянский репертуар – это самое дорогое, это то, что я лучше всего могу исполнять.<br />- <em>Вы любите камерное музицирование?<br /></em>- Очень. Камерную музыку я узнала и полюбила в Америке. Часто выступаю в концертах камерной музыки, и если была бы такая возможность, выступала бы еще чаще. Оперные театры большие, детали не слышны. Когда ты поешь в зале на три тысячи человек, то уже к пятнадцатому ряду важнее передавать общую энергию фразы. Тонкая детализация теряется. А в камерной музыке как раз интересны оттенки, нюансы… Только в камерной музыке, в маленьком зале вдруг возникает ощущение благостной тишины.<br />- <em>А бывало так, что погруженность в образ мешает вокальной технике? Например, вам нужно взять несколько верхних “до”, а вы поете на таком эмоциональном накале, что элементарно физически трудно это сделать.<br /></em>- Конечно, бывает. Поэтому все время приходится выдерживать тот самый баланс, о котором все говорят. В какие-то моменты начинаешь думать только о технике, а в какие-то моменты можно себя, что называется, “отпустить” и подумать об эмоциях. Когда я начинаю думать только о технике, я начинаю бояться; когда я думаю о характере, о том, что хочу сказать в этом образе, я бояться перестаю. Поэтому для меня очень важен тот момент, когда нужно думать о технике и в то же время не зацикливаться на ней, оставляя место для передачи характера. Но все это настолько индивидуально! Каждый находит свое сочетание, чтобы в итоге получались хороший вокал, хорошая игра и, в результате, хороший спектакль.<br />- <em>Вам гораздо сложнее, чем драматическим актерам. Им петь не надо. А вам нужно делать все вместе.<br /></em>- Не знаю. Не петь не пробовала.<br />- <em>Давайте продолжим тему камерной музыки. Расскажите, пожалуйста, о вашем недавнем концерте в Нью-Йорке, на котором вы исполнили вокальный цикл Шостаковича “Из еврейской народной поэзии”.<br /></em>- Еврейский цикл Шостаковича я пела несколько раз: в Нью-Йорке, Вашингтоне и в одном из университетов штата Нью-Джерси. Первый раз я его пела на идише, а потом – на русском языке. Поэтому взгляд на этот цикл Шостаковича у меня получился как бы с двух сторон. Шостакович использовал оригинальные тексты, написанные на идише. По подстрочнику композитор сам перевел песни на русский язык. Мне было очень интересно посмотреть перевод и то, как текст ложится на двух языках. Мне понравились оба варианта, было интересно петь и на русском, и на идише.<br />- <em>Как идиш ложится на музыку?<br /></em>- Прекрасно. Идиш с одной стороны близок к немецкому, а с другой – столько российских, славянских связей, корней, окончаний... Идиш все-таки на слуху. Хотя у меня не еврейская семья, еврейской среды было очень много. Мы слушали сестер Берри, моя двоюродная сестра играла в Камерном еврейском музыкальном театре Юрия Шерлинга. Она устраивала домашние концерты, танцевала и пела на идише. Перед концертами в Нью-Йорке я брала уроки идиша. Мне поставили произношение и дали подстрочник, чтобы я точно знала детали перевода... А потом в программе “Камерная музыка в Линкольн-центре“ я повторила этот же Цикл на русском языке. Партнеры у меня были замечательные: меццо-сопрано Ирина Мишура (она живет в Детройте, много выступает в Европе, трижды пела в Метрополитен-опере) и тенор Роджер Ханивелл. Он русского не знает, поэтому ему было сложнее, чем нам, но он прекрасно все выучил. Концерты прошли очень хорошо. Мы пели Еврейский цикл Шостаковича, написанный в 1948 году...<br />- <em>В год, когда велась борьба с космополитизмом...<br /></em>- Я как раз хочу об этом рассказать. Интересные вещи происходят, когда сравниваешь тексты на двух языках! В последней песне Сара и ее муж идут в театр. “Взяли два билета мы в партер”, “Какими благами окружена еврейского сапожника жена”... В последнем трио – меццо-сопрано, сопрано и тенор – на идише с гордостью поется: “Инженерами стали наши сыновья”. А у Шостаковича мы услышали: “Врачами стали наши сыновья”. И это в 1948 году! Я не знаю, точный ли это перевод Шостаковича или сработал его гениальный дар предвидения и он специально изменил профессию детей в 1948 году, когда “дело врачей” только начиналось... Сначала цикл “Из еврейской народной поэзии” исполнялся на квартирах знакомых. Люди рисковали жизнью, слушая его. Первое публичное исполнение цикла состоялось в 1955 году, через два года после смерти Сталина... Американские музыковеды все время говорят о том, что Шостакович всю жизнь “служил” коммунистам, что он сочинял музыку при коммунистическом режиме, но чего стоит одна фраза “Врачами стали наши сыновья”! После такой фразы все дискуссии на подобные темы можно просто закрыть! Еврейский цикл Шостаковича – удивительное произведение.<br /><br />Дебют Дины Кузнецовой на сцене лондонского “Ковент-гардена” состоялся в апреле 2007 года в партии Лауретты в “Джанни Скикки” Дж.Пуччини. “Это была просто сказка. – говорит певица. - Дирижировал Антонио Паппано, режиссером был мой любимый Ричард Джонс. Он ставил в чикагской Лирик-опере “Енуфу”. Острота его ума и видения совершенно потрясающая. Спектакль получился очень интересным. Кроме того, у меня было много свободного времени, я поездила вокруг Лондона и успела полюбить Англию.” Спустя несколько месяцев Кузнецова дебютирует в Венской опере. Она поет Джульетту в “Ромео и Джульетте” Ш.Гуно.<br /><br />- <em>Дина, вам страшно выходить на сцену? Мандраж есть?<br /></em>- Да, мандраж есть, но он варьируется в зависимости от того, насколько сложна партия, насколько уверенно я себя чувствую, насколько здоров мой голос. Волнение есть всегда, но уровень волнения напрямую зависит от партии. Перед Джильдой я волновалась ужасно. Ну это же так страшно! Перед Лисичкой – практически нет. Там все довольно просто, удобно с вокальной точки зрения. Все в характере, а характер показывается уш